Ее несказанно удивил и обрадовал свет в окне, когда Татьяна возвращалась с работы. Неужели дома Дарья Ивановна? Конечно! — она уже делала уборку, выметая, выгоняя все, что было связано с одиночеством. На углу кухонного стола Татьяна увидела перчатки Василия. Они лежали подчеркнуто открыто — темным пятном на светлой клеенке, словно экспонат на стенде музея: вещественное доказательство неопытности преступника. Следовало убрать их или сказать, что это перчатки Дугина. Но Татьяна не сделала ни того, ни другого. Она считала все это достаточно прошлым, чтобы придавать значение.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Глава первая
Она пришла первый раз в этот дом и постучала громче, чем следовало. Калитку открыла незнакомая женщина.
— Проходите, Татьяна Ефимовна! — женщина улыбалась ей, как старой приятельнице.
— Я к Николаю Михайловичу, — сказала Татьяна.
— Он скоро будет дома. Проходите.
Нет, Татьяна определенно не знала эту женщину. Но, кажется, где-то видела, мало ли встречается людей.
Маленький дворик полукольцом охватывали навесы и сарайчики, почти вплотную примыкая справа к веранде дома. Эти навесы и сарайчики, летняя кухня, были сделаны слишком заботливо, словно для показа. Чистота и опрятность жили здесь, видать, постоянно.
Женщина пропустила Татьяну впереди себя, услужливо открывая двери на веранду и в комнату.
— Маня! Дай тряпицу ноги вытереть, — негромко крикнула она кому-то, — Татьяна Ефимовна пришла.
Слева из-за русской печи вышла девушка, разбросила у порога мокрую тряпку, поклонилась, сказала:
— Здравствуйте! Мир вам и любовь.
Татьяну удивило необычное приветствие, но сказано оно было не заученно, а очень душевно.
Девушка снова ушла за печь. Женщина взяла у Татьяны пальто и платок, повесила у двери под занавеску. Пригласила пройти в горницу. Полы еще блестели после мытья, Татьяна сняла туфли. Женщина это отметила одобрительно.
— Надюша! — позвала она. — К нам тетя Таня пришла!
Похоже было, что ее все здесь ждали, специально вымыли полы, прибрались к приходу Татьяны.
Надя сидела за столом над книжкой. Только на минуту подняла голову и снова стала рассматривать рисунки. Она совсем не походила на ту девочку-зверька в доме Полины, что сидела постоянно в углу за плитой, настороженно наблюдая за людьми, или на стуле, пряча под себя ноги калачиком. На ней было чистое платье, волосы заплетены в косички.
— Галгафа! — сказала Надя, показывая на картинку.
— Голгофа, — поправила ее женщина. — Господа нашего Иисуса Христа, как говорит святое учение, изуверы распяли на том месте, Наденька.
— Тут?
— Да.
Татьяна прошла к столу, взглянула. На рисунке был изображен голый холм, меж камней поросший редкой мелкой травой. Крест на холме. Выше — голубое небо, ровное по цвету, словно затянутое однотонным полотном. Слева — кусочек не то моря, не то залива.
— На этом кресте они его казнили? — спросила Надя.
— На этом самом. Видишь, гвозди, вот? — показала женщина. — За руки и за ноги прибили.
— Как же он убежал?
— Воскрес.
На следующей картинке по знойной улице двигалась толпа мужчин и женщин в длинных восточных одеждах. Вид у них был крайне сердитый. Передние держали в руках камни и палки. Вероятно, они собирались убить женщину, которая бежала впереди. Но рядом с ней уже стоял Христос. Он поднял руку, остановил толпу и что-то говорил. Видно, то, что было написано внизу: «Кто из вас безгрешен, пусть бросит в нее камнем».
— Садитесь, Татьяна Ефимовна, — предложила женщина. — Маня! — сказала она в дверь. — Готовь на стол.
Дугин говорил, что живет один, и Татьяна недоумевала, какое отношение имеет к дому эта женщина и Маня, распоряжающиеся на правах хозяек. Женщина была полна, даже грузна для своего среднего роста. Особенно эту грузность подчеркивала слишком большая грудь. Однако лицо у женщины было волевое. Маню Татьяна не успела разглядеть. Бросилось в глаза лишь то, что у девушки не совсем здоровое лицо, какое-то серое, отечное.