— Полю-то в больнице навещаете?
— Ходим. Николай Михайлович заботится.
— Хоть бы вылечилась, молодая еще. И дите к тому же.
— Дите не без присмотра, — отвечала Александра Тимофеевна. — Дите и без нее проживет.
Вошел Дугин. Надя медленно отодвинула книжку, бросилась к отцу. Что-то шепнула ему на ухо, полезла в карман пиджака. Татьяна вспомнила, как Дугин приходил к Полине, тихонько совал девочке хлеб и колбасу, получая в ответ благодарный взгляд Нади. Прикармливал, как настоящего зверька, которого ему так хотелось сделать ручным. И это вышло. Несчастье с Полиной еще больше укрепило отношения между отцом и дочерью. Что же будет, когда вернется из больницы мать, подумала Татьяна. Опять грязный угол за плитой для Нади, молчаливая радость для Дугина, когда ему разрешат побыть с дочерью?
— Нашлись квартиранты, — сказал Дугин. — Завтра переедут.
— Брат Леонтий так и отказался? — спросила Александра Тимофеевна, видно, хорошо зная, о чем разговор.
— Какой толк ему переезжать, — ответил Дугин. — Через месяц войдет в свой дом.
— Кто такие квартиранты?
— Из Кемерова. Рабочий народ.
— Большая семья?
— Шестеро. Сами, трое детей да старуха.
— Пожилые сами-то?
— Не молодые уже. Ему — лет сорок пять будет.
— А дети?
— Малы. Видно, поздно семью завели. Старшему лет двенадцать, другие того меньше.
— Ты мне отдай ключи, сама поселять буду, — Александра Тимофеевна основательно верила в свою значительность; выражение внутренней силы наиболее отчетливо проступало на ее лице и действовало на всех в этом доме равно.
— Пустует Полин дом, — словно оправдываясь, сказал Дугин, обращаясь к Татьяне. — Пускай люди живут, сохраняют. Вот и Александра посоветовала: пусти квартирантов.
Он не мог признаться, что сам высказал мысль о квартирантах. Дугин боялся возвращения жены из больницы, новых ссор с нею, нового раздела семьи. Ему хотелось сразу же привезти Полину к себе, в свой дом, дать ей возможность забыть прошлое, снова жить вместе. Татьяна отчетливо видела в его волосах седину и искренне жалела этого большого человека с нескладной судьбой.
За столом сидели молча, изредка произнося: «Подвинь хлеб» или: «Дай соль».
— К дочери собираетесь, Татьяна Ефимовна? — спросила после обеда Александра Тимофеевна.
— Да, — ответила Татьяна и подумала: и это знает. Что ей Николай Михайлович полный отчет дает в своих делах?
— Утречком Виктор подъедет, договорились, — сказал Дугин.
Казалось, он стеснялся присутствия Александры Тимофеевны, ее участия во всем, настойчивости, с какой она вмешивалась во всякий разговор. В то же время Дугин слишком осторожно выказывал эту стеснительность, неуловимо для Александры Тимофеевны, как бы только для Татьяны. Но ей не к чему было разбираться в их отношениях.
За столом Татьяна внимательнее разглядела Маню. Ей было не более семнадцати лет. Но по отекшему серому лицу, не столь одутловатому, сколь мятому, напоминающему большую дряблую редиску, можно было равно дать и двадцать и тридцать. Остатки болезни удержались и на руках, они выглядели уродливо-серой массой, с пальцами, вылепленными мастером, не имеющим малейшего понятия в анатомии. «Выходили», — подумала Татьяна, вспоминая слова Александры Тимофеевны. Где же выходили! Так и останется больной на всю жизнь: ни в люди показаться, ни с парнем встретиться. Дома вылечили!.. Обошлось… против прошлого сравнения нет… Ей стало жаль Маню. Девушка была так тиха и послушна, что сама, видно, не понимала каким оказалась уродом благодаря заботам матери.
Сумерки заволакивали окраину города, на небе уже мерцали первые звезды огоньками далеких сторожевых постов, когда Татьяна вышла из дома Дугина, унося на плечах напутствие Александры Тимофеевны: «Мир и любовь тебе, мятущаяся душа». Почему мятущаяся? Откуда она знает все про Татьяну, или почти все? И сколь искренне ее пожелание?.. У нее у самой больна дочь, но эта женщина нисколько не сокрушается о болезни. На бога надеется? Пожалуй, да. Неужели религия так помогает человеку переносить страдания?..
У соседних ворот, по другую сторону дома Дарьи Ивановны, стоял мужчина. Он был хорошо виден Татьяне; спиною к ней, широкий в плечах, вглядывающийся в сторону площади. Она растерянно приостановилась и, не задумываясь, торопливо открыла калитку, юркнула во двор, боясь оказаться замеченной. Правильно, правильно, на ходу отстучал мозг, нет никакой надобности с ним встречаться. Ты уже сделала достаточно много, чтобы порвать с ним. Теперь надо забыть о нем, выбросить из памяти.