Он не отказался зайти посмотреть и старый дом, времянку, выстроенную лет пять назад, — две маленькие комнаты с небольшими подслеповатыми окнами. Ничего в доме не было такого, что бросилось бы следователю в глаза, указало бы, что хозяева живут не по средствам.
Татьяна сияла платок, пальто.
— Я чай поставлю. Посидите минутку.
— Нет, зачем же, — несмело запротестовал он. — Я пойду, пожалуй. Больше у меня к вам вопросов нет.
— Да разве дело в вопросах! — торопливо, с доброй женской прямотой ответила она. — Просто по-людски.
И он согласился. Татьяна зажгла лампу. Унесла ее с собою на кухню. Он остался сидеть один, в полутьме второй комнаты. Зато он теперь ясно видел ее на свету, без платка и пальто, без валенок, — она сразу же, как вошла, сбросила валенки и надела домашние туфли. И следователя снова охватил стыд, как юнца. Стыд наивный, мальчишеский, потому что он не был вызван какими-то непристойными мыслями, а возник так, сам по себе. «Лучше бы я солгал, — подумал он, — сказал бы, что женат».
Он выпил только стакан чаю, пожевал кусочек копченого окорока и поспешно распрощался. Татьяна вышла проводить его во двор.
— Так вы ничего мне не сказали насчет Гриши. Что же будет с ним?
— Пока неизвестно, — ответил он.
— Когда же станет известно?
— Закончится следствие и… — она стояла совсем раздетая, в кофте и шлепанцах на ногах: боже мой, какой разговор может быть на морозе в таком виде! — Скоро все выяснится. Идите, простыть можно.
— Хоть бы свидание разрешили, месяц уже почти…
— Идите, пожалуйста, холодно.
— Что холод: обойдется.
— Я поговорю о свидании, — пообещал он, лишь бы скорее окончить разговор. — Поговорю.
— Будьте добры. А то никакого известия.
— Да, конечно. Поговорю.
Она с благодарностью протянула руку, прощаясь.
— Всего вам доброго.
— Да, до свидания. Скорее идите в дом.
Следователь догадывался, что председатель колхоза определенно ждет его. Так оно и вышло. Афанасий Петрович стоял чуть в стороне от калитки и, вероятно, слышал их разговор во дворе. Он кашлянул, шагнул, распахнул перед следователем калитку. На минуту застыл на месте, пропуская его вперед, и зашагал позади, глухо топча снег.
После разговора с Татьяной следователю не хотелось ни с кем говорить. Он попросил машину и через несколько минут выехал в район.
Татьяну жалели, она видела это по лицам людей. Зато много толковали о побеге завхоза. Будто он стащил крупную сумму денег. Другие утверждали, что завхоз пропил какое-то колхозное имущество. Никто не знал, задержан он или нет. Хотя и шел слух, что арестован, но по поведению его жены, Пелагеи Степановны, судить было трудно. Как и раньше, ходила она по деревне суровая и властная, здоровалась пренебрежительно-покровительственно. Татьяну разговоры о завхозе не интересовали, между его побегом и арестом Григория она не видела никакой связи. Однако в последние дни ей несколько раз приходила в голову мысль: зачем явилась Пелагея Степановна ранним утром в день ареста Григория, просила молчать — о чем? — предлагала деньги.
Жалость — как соль на ране. Пусть бы самое горькое говорили, только не молчали, думала Татьяна. Какая ее вина, если мужа арестовали. Она ждала его каждый день. Просыпаясь ночью, прислушивалась: не идет ли, не стукнет ли в дверь. Заканчивая работу, скорее бежала домой, возможно, вернулся, ждет ее, или зашел к соседке, с Леной сидит. За четыре недели он прислал одно письмо и то слишком короткое, чтобы из него понять, что же произошло. Жив, здоров, следствие идет к концу, писал Григорий. И все. Были надежды на Афанасия Петровича, обещал: «Разузнаю, у меня там начальник милиции друг, и прокурор, примерно сказать… Поставлю тебя в соответствующую известность…» Но с каждым днем Татьяна видела, что дело Григория интересовало председателя все меньше. Под конец он открыто сказал: будет суд, все станет ясным. Временами от этой неизвестности становилось столь тяжко, что Татьяна готова была пешком уйти в город, лишь бы узнать что и как.
К концу пятой недели она не выдержала. С вечера достала из чемодана платье, поставила на печь валенки, просушить в дорогу, приготовила деньги.
— Если, доченька, не вернусь завтра, — хлопоча но дому, говорила она Лене, — побудешь у тетки Ксении.
— Папа тоже с тобой приедет?
— Не знаю.
— Ты привези его, мам, — скорее посоветовала, чем попросила она.