Слушая, Татьяна успела вспомнить почти все прозвища этого человека, которыми окрестили его ткачихи: «Осина сухостойная», «Ржаной сухарь». За что его недолюбливали? Он просто близорук, здорово близорук, отчего не видел далеко, не здоровался с каждым, видимо, страдал от этого.
— Как вы смотрите? — спросил он, считая, что пояснения окончены.
— Не пойду сортировщицей, — ответила она не слишком энергично.
— Так я и полагал, — откровенно признался начальник отдела кадров.
— У нас в цехе есть еще ученица, — сказала Татьяна, подумав, как было бы хорошо заставить поработать сортировщицей Агнессину девчонку.
— Я знаю. Но…
— Нет, нет, я не пойду, — решительно заявила Татьяна.
— Дело ваше. Администрация имеет право переставлять людей по своему усмотрению, если, разумеется, не ущемляется заработная плата. Ученицей вы получаете меньше, чем получает сортировщица!
Дело упиралось совсем не в деньги. Ей было страшно и стыдно возвращаться на старую работу.
— Я предупредил вас: можете обжаловать. Но сегодня будет приказ.
— Все равно не пойду!
— Дело ваше. Кстати, — он порылся в бумагах, достал газетную вырезку, — тут у меня… недавно был суд… Это не родственник ваш, Григорий Высотин? По делу Кротова, Кривошеина, Метелкина, — и наклонился над столом, вбирая Татьяну в фокус стекол очков.
— Муж! — ответила она с явным вызовом.
— А-а-а!
— Его дело касается меня?
— Нет-нет, ни в коей мере.
Понятно, не касалось, но зачем он вырезал статью, хранил, подумала Татьяна.
Она заметила, когда вошла в цех, что вызов к начальнику отдела кадров Надежду Прахову здорово интересовал.
— Чего он с тобой надумал?
— Так, — неохотно ответила Татьяна.
— Насчет работы поди? — и проговорилась, как школьница: — Я ему сразу сказала — какая из меня учительша! Сама своим умом дошла, другая лучше тебя научит.
— Он сказал, что вы от меня отказываетесь, — солгала Татьяна. — Все рассказал.
— Не отказываюсь, а к другой попросила перевести.
Кажется, Клавдия улыбалась, поглядывая на них.
Поведение Надежды Праховой Татьяна сочла предательством. Она поняла, что Надежда накануне говорила о ней с начальником отдела кадров. Оставалось сыграть спектакль. Его исполнили по всей форме. Вероятно, в этом какая-то роль — и не последняя! — принадлежала Клавдии. Роль суфлера, без которого такие артисты, как Надежда, не рискнут выходить на сцену. Так думала Татьяна. На самом же деле все обстояло куда проще — именно так, как говорил начальник отдела кадров. Он действительно накануне беседовал с Надеждой и вынудил ее отпустить ученицу на четыре месяца. Но Надежда почему-то постеснялась правдиво сказать Татьяне; желая смягчить ее временный перевод в сортировщицы, ляпнула, что из нее плохая «учительша».
— Сходи в магазин, посмотри, есть ли крупчатка, — сказала Дарья Ивановна. — К новому году испечем кое-чего.
— Завтра узнаю, — ответила Татьяна. — Буду идти с работы, зайду, спрошу.
— Я бы сегодня ночью опару поставила. А завтра печь пора. На последний день нечего все дела откладывать.
Татьяна не хотела выходить из дому. Чего доброго еще Василий встретится, ведь она пообещала прийти на переезд. Но подумав, стала собираться слишком поспешно. Желание встретиться с Василием пришло вдруг, совершенно внезапно. Да, да, надо повидать его, сказать: хватит ходить, останавливать, позорить перед людьми! Нечего писать записки, гонять Степана. Пусть возвращается к Клавдии, скажет ей, что Татьяна уже давно не желает его видеть. Какая-то часть обиды была незамедлительно переложена на Василия: не будь его, Татьяна никогда не оказалась бы в ссоре с Клавдией, не было бы неприятного разговора с Варварой Петровной, спокойно училась бы на ткачиху. И еще — бог знает что! — во всем был в известной мере он виновен. Да, да, надо повидать его!