— Я понимаю тебя, Таня… хорошо понимаю. Мне очень нужно поговорить с тобой. Спасибо, что пришла. Давай отъедем.
Странно было видеть взрослого человека, который с трудом отыскивал слова, убеждая Татьяну сесть в машину. Парочка у калитки — парень с девушкой, захихикали. Ей стало неловко за Василия, и Татьяна первой шагнула к «москвичу». Куда он меня думает везти, пронеслось в голове и вспомнилось, как увез ее за Каменку, в степь, Григорий, чтобы сказать, что любит. Вспомнилось первый раз за все время с момента ареста мужа. Василий вывел машину на площадь, свернул в улицу, сразу же попал в унылый поток машин. Он смотрел и смотрел в ветровое стекло — слишком сосредоточенно, словно ехал один и не с кем было обмолвиться словом.
— С матерью решено, — сказал он так неожиданно, что Татьяна вздрогнула.
— Что?
— Все!
Конечно, она ничего не поняла, потому переспросила с усмешкой:
— Ушел от нее, что ли?
— Согласилась она! — в голосе Василия чувствовалась победа, добытая тяжелым трудом. — Согласилась, чтобы я сватал тебя!
Вероятно он полагал, что Татьяна удивится, может, и обрадуется, ведь ему столько пришлось потратить сил, пока удалось уломать родительницу. Только вчера, наконец, она сказала: «Ладно, Вася. Ты ее, вижу, в самом деле любишь». Но Татьяна не выразила ни радости, ни удивления. Наоборот, резко отодвинулась к дверке и с раздражением бросила первое слово, пришедшее в голову:
— Дурак!
Он машинально притормозил, обернулся к ней, посмотрел растерянно: в каком, мол, смысле понимать? Перед «москвичом» тотчас образовалось пустое пространство. Донесся сигнал. Еще сигнал. Одна за другой машины стали объезжать «москвича», стараясь догнать уходящий поток, заполнить звено порванной цепи.
— Неужели ты думаешь, — сердито проговорила Татьяна, — что дело только в твоей матери? А я? Ты спросил меня: нужно ли говорить с ней? Она приходила к Дарье Ивановне, и потом Дарья Ивановна устроила мне настоящий концерт. Тетка считает меня чуть ли не потаскухой, разбивающей чужие семьи. Она думает, что и к Дугину я хожу не ради Полины. Она даже сказала, чтобы я подыскивала другую квартиру. А ты: все решено! Что решено? Кто просил решать за других?..
— Что ты говоришь, одумайся!
— Я давно все обдумала. Это тебе не приходило в голову спросить меня. Полагал, как решишь, так и будет. Ошибаешься! Решай о себе, а обо мне позволь самой подумать. Мне советчики не нужны. — Она вспомнила стыд и боль, когда Варвара Петровна вызвала Татьяну в конторку, стала говорить о Клавдии, косые взгляды Клавдии, разговор с Настей Свистелкиной — все это пришло на память, сваленное воедино, общей массой. Шумели и поскрипывали машины, объезжающие «москвича», а ей казалось, что это в голове у нее так шумит, грохочет что-то, и если она сейчас не успеет сказать все, что думает, так уж никогда больше не расскажет.
Откуда-то появился милиционер. Василий открыл дверку, сказал ему что-то, тронул машину. Снова поплыли дома справа. Снова поток нес их от перекрестка к перекрестку, заставляя останавливаться перед красными огнями светофоров и пробегать мимо зеленых огней.
Она еще говорила какое-то время, что сама способна решать свои дела, и Василий молчал.
— Мне пора домой, — сказала Татьяна, видя, что они заехали слишком далеко и надо возвращаться.
Он немедленно свернул в улицу, где было меньше машин, добавил газ.
Больше говорить оказалось не о чем. Татьяна отвернулась к стеклу дверки. Неужели он так равнодушно принял ее отказ? Может, он сейчас думает, что действительно зря спутался с Татьяной, поссорился с Клавдией, с матерью; не лучше ли набраться смелости и отступить, повернуть колесо назад. У него для этого достаточно оснований — Татьяна сама настаивает на полном разрыве. Он пытался встречать ее, посылал ей записки, наконец, эта прогулка в машине, разговор. Понятно, он что-то скажет, когда она откроет дверку и будет уходить. Бросит в спину какую-нибудь колкую фразу. Или раньше, еще по дороге.
«Москвич» круто свернул влево и пыхтя попятился, осторожно втискиваясь между другими машинами. Скрипнули рессоры, Василий протянул руку, повернул ключ зажигания. Наступила тишина. Потом он показал на знак, укрепленный на телеграфном столбе, и сказал:
— Здесь специальное место для стоянки.
Что же дальше? — подумала Татьяна. — Решил сходить за папиросами?
— Видишь ли, я не могу вести машину и говорить с тобой, — сказал он серьезно. — Потому и остановился.
— Надолго?
— Нет. На десять минут. Можешь проследить по часам.
Видно, не так много хотел он сказать, потому что достал папиросы, спички, положил все на колени, словно у него была уйма свободного времени и торопиться совсем не стоило. Закурил. Потом вынул какую-то бумажку, посмотрел, сунул в карман. Он молчал, по крайней мере, еще минуты две, пока сказал, скорее про себя, только получилось вслух: