Дугину необходимо было выговориться, поведать все, что составляло сегодня его радость, саму жизнь, и Татьяна терпеливо слушала подробности о «серьезной женщине», о разговоре с врачом, о том как Полина поцеловала его в щеку, когда он собирался уходить. Последняя подробность была рассказана особенно трогательно, будто Дугину было всего семнадцать лет и Полина наградила его первым девичьим поцелуем.
— На что же вы решаетесь теперь, Николай Михайлович? — спросила Татьяна, зная, что и врач и та женщина советовали ему куда-нибудь уехать, отвлечь Полину, изолировать от баптистов.
— Ума не приложу, — ответил он, сразу растеряв радость. — Надо уехать, но куда? Думаю вот.
— А с Полиной не говорили о переезде?
— Согласна она. Хоть куда, говорит, лишь бы вместе.
— Надо решать.
— Надо, надо, Татьяна Ефимовна.
— Когда ее выпишут?
— Недели через две. Врач сказал: будет доводить до полного выздоровления. Какой человек!
Татьяна знала, что причинит ему боль, но не побоялась спросить, все равно когда-то придется Дугину подумать над этим:
— Так кто, Николай Михайлович, бог помогает больным или врач?
Он не уклонился от ответа, хотя и сказал окольно:
— Не надо, Татьяна Ефимовна. Я ведь давно родился, все понимаю.
— Что же теперь говорят братья и сестры?
— У них свое, — ответил он со вздохом.
— А у вас?
— У меня… ничего. Пустота.
— Так и должно быть. Не все сразу. И у Нади пустота, только она еще ничего не понимает. А поймет, пойдет за матерью: сначала в религию, потом в больницу. Или сразу в дом умалишенных. И Маня пойдет, если не умрет от водянки. Вот она вера — во что? Кто спасся благодаря молитвам?.. Извините, Николай Михайлович, я вам неприятные вещи говорю. Да ведь это правда, никуда не денешься от нее.
— Правда, — неуверенно кивнул он.
— Слава богу, прозревать стали. Если бы не этот случай, все бы еще у родной жены гостем иногда сидели у печки, она вас даже в передний угол не приглашала. А уйдете от «братьев», поможете еще двум близким настоящий свет увидеть.
— Вы-то как, Татьяна Ефимовна, — перебил Дугин. Ему, видать, было больно слушать ее слова.
— По-старому, Николай Михайлович. Я сама себе хозяйка, куда хочу, туда и поворочу.
— Что же у вас с Василием, без продолжения?
— Что у нас с ним может быть! — и рассказала о последней встрече, о разговоре, не постеснялась поведать и самое неприятное: Дарья Ивановна намекает подыскивать квартиру.
— Знаете, я сейчас за вас больше беспокоюсь, Татьяна Ефимовна, чем за себя. Ведь это вы… даст бог наладится моя жизнь, за вас мне молиться, за ваше участие.
Это было сказано искренне.
Глава вторая
— Тетя Таня! Какой выпал снег!
— Всю ночь валил, — подтвердила Александра Тимофеевна. — На новый год не собрался, так теперь старается.
Татьяна подошла к окну, взглянула на улицу. Не снег, а белый покой покрывал ее ровной чистой одеждой. Безмолвный белый покой, которого так недостает иногда домам, деревьям, людям, всему на свете в мире солнца, ветров и дождей. Снег накрыл выбоины на дороге, кучу мусора под окном, разбитый кузов автомашины и ее, Татьянино, несчастье. Словно не было больше ни зла, ни добра, ни комбината и глуховатой Надежды Праховой, ни надобности идти куда-то, делать что-то: белый покой остановил все, окутал тишиной вечности. И люди закрылись в домах, отделились друг от друга безмолвием, уединились от сует, вступив в жизнь совсем иную, предсказанную пророками несколько тысяч лет назад.
— Холодно, наверно, тетя Таня, на дворе.
— Не знаю, Маня.
— На проводах — посмотрите: дорожки белые!
— Не приставай, Маня, к Татьяне Ефимовне, — вежливо одернула ее Александра Тимофеевна. — Тебе лишь бы поговорить, а у человека дела.
— Сегодня воскресенье, — отозвалась Татьяна. — Не работаю я.
— Так отдохни. Посиди.
— Не умею сидеть без дела.
— Как и я, — подхватила Александра Тимофеевна. — Все на ногах. То одно надо, то другое подоспеет. А на помощников моих надежда плохая. Маня совсем ребенок, Витя — день-деньской на службе. Сама и кручусь по дому.
Нет, от сует ничем не отгородишься. Белый покой постепенно нарушался. На улицу выбежал мальчуган из противоположного двора, огляделся по сторонам, бросился на дорогу, топча в рыхлом снегу петляющую тропку. Вошел Виктор, свалил у печи охапку дров. Поздоровался, смущенно глядя на Татьяну. Загромыхала ведрами Маня, собираясь к колодцу за водой.