— Сбегаю я на минутку к брату Николаю, — Александра Тимофеевна набросила платок, телогрейку. — Готовьте тут, Витя, я быстренько. — Оделась, ушла.
Татьяна вздохнула. Все ей было непривычно в этом доме: тихий говор, странная дружба семьи — до излишней услужливости, хрустяще накрахмаленные занавески, простыни, наволочки, к которым боязно прикасаться, чтобы не помять.
— Как спали, Татьяна Ефимовна?
— Спасибо, Виктор. Я, видать, простыла, голова побаливает.
— Пройдет, Татьяна Ефимовна, — от него еще пахло холодом, свежим воздухом улицы. — Позавтракаем — ложитесь, отдохните.
— Сегодня хочу к Полине сходить.
Он помолчал, посмотрел на дверь:
— Скоро, говорят, она домой возвратится.
— Видно, скоро.
— Да-а, — протянул в раздумье и умолк.
Александра Тимофеевна вернулась слишком быстро. Сбросила телогрейку, пошаркала в русской печи ухватом, переставляя одни чугунки из загнетки в печь, другие вытаскивая совсем. Ее полные груди под кофтой трепыхались и, казалось, стонали от порывистых движении. За столом она раза два взглянула на Татьяну так, будто хотела сказать что-то очень колкое, но утерпела, оставила на другой раз. Татьяна сразу заметила: Александра Тимофеевна расстроена.
После завтрака Александра Тимофеевна позвала Виктора в другую комнату, прикрыла за собою двери. Семейное совещание длилось минут пятнадцать; Татьяна успела вымыть посуду, убрать со стола. Виктор вышел из комнаты озабоченный, хотя и старался казаться спокойным. Он тут же оделся, сказал: «Так я немного похожу». Татьяне тоже хотелось пойти, побродить по рыхлому снегу. Главное, рассеяться, сбросить какую-то часть груза дум, от которых, наверно, и шумело в голове.
— Вот так в этом миру и хлопочешь, — сказала Александра Тимофеевна, присаживаясь на стул. — Туда, сюда — и день в сторону. А придет время, ничего тебе с собой на тот свет не понадобится. Все оставишь, все бросишь. Прах и тлен наша земная жизнь, Татьяна Ефимовна. И короткая, и сумасбродная. Говорят, старые люди по двести лет жили. А тем, что после нас будут, дак им еще меньше срок уготован. Лет по двадцать. Родился, подрос, а тебя уже господь к себе забирает. — И согласно кивнула: — Оно лучше, меньше человек греха натворит за такую короткую жизнь. Испытаний меньше.
— Как же тогда семьи будут? — без интереса спросила Татьяна.
— Будут как-то! Без отцов дети повырастают, без матерей.
— Плохо это!
— Чего хорошего! Сейчас все машины кругом, а потом человеку совсем нечего станет делать. Силы-то не будет пользовать, вот и охлябнет, квелым станет. И пойдет все на вымирание. Маня! — окликнула она дочь: — Вымой туфли Татьяне Ефимовне! Да просуши хорошенько. К теплу близко не ставь, а так, в сторонке.
— Не надо! — запротестовала Татьяна. — Я сама!
— Сиди, милая, — остановила ее Александра Тимофеевна. — Маня помоложе. Ей не в труд такое.
— Я хотела… сходить на улицу, — добавила Татьяна, но Маня уже протирала мокрой тряпкой ее туфли.
— Пойди, пойди, погода нынче приятная. Я тебе сейчас сапоги достану, самая подходящая обувка для снега. И сухо и тепло. Маня! Вынь из ящика резиновые сапоги. Да посмотри: там носки должны быть шерстяные. — Подождала, пока дочь копалась в ящике под кухонной кроватью, спросила: — Есть? Давай сюда! Вот, померь, надень на ногу.
— Они же совсем новые! — воскликнула Татьяна.
— Новые, — кивнула Александра Тимофеевна. — Надевай, надевай. Вишь, как хорошо! Вот и ходи, мне-то ни к чему они.
Сапоги оказались в самый раз. Мягкие, блестящие, они смотрелись на ноге удивительно красиво. Татьяна смущенно поблагодарила Александру Тимофеевну.
— Не за что, — остановила та, — небольшой подарок. У нас так заведено: помогать один другому. Говорят: баптисты! А кто как следует вник в нашу веру, в нашу жизнь? Только болтают.
Татьяна насторожилась, думая, что Александра Тимофеевна начнет расхваливать религию. Но та махнула рукой, мол, что зря толковать. И добавила:
— Хочет человек молиться — пусть, кому какое дело. Религия не запрещена. В законе о том сказано.
Татьяна согласилась, что это так.
— Так ты, Ефимовна, к сестре Полине собиралась? — повернула разговор Александра Тимофеевна.
— Схожу сегодня.
— Я ей соберу кое-чего. — И тут же распорядилась: — Маня, приготовь сестре Полине подарок. Там все, в шкафу. Заверни поаккуратней.
Для Татьяны ее слова означали: надумала, то и пойди сейчас, зачем время тянуть. Она собралась, взяла сверток, приготовленный Маней. Александра Тимофеевна смахнула с ее пальто прилипшую где-то нитку и напутственно попросила: