На развилке дороги стоял мальчишка с корзиной писем, он ходил из деревни в деревню и продавал послания – не те, что пишут, а те, что покупают. Иногда письма сами выбирали адресата.
– Куда путь держишь, травница? – спросил он.
– Пока не знаю. А ты?
– А я уже пришел, – сказал он, пожимая плечами. – Мне дорога только до полудня положена.
Я купила у него письмо – не из любопытства, просто чтобы оно не обиделось. Пергамент пах пчелиным воском и черникой. Развернула – на листочке красовалось солнышко. «Все будет хорошо» – без пояснений, когда именно и что. Я засмеялась и пошла дальше.
***
Дорога длилась, длилась и длилась. Солнце постояло в зените и неторопливо, но неуклонно двинулось дальше. Лес закончился, и впереди показались первые крыши города – серые, с медными вставками труб, словно кто-то рассыпал монеты. Я остановилась на обочине. Торба тянула плечо, правый сапог начинал натирать ногу, а внутри все кипело. Свобода пахла не цветами и не ветром. Свобода пахла потом, пылью и легким страхом.
И все же это был лучший запах на свете.
Я посмотрела на город и сказала себе вслух:
– Ну что, Лия. Теперь ты сама себе наставница.
Где-то вдали каркнула ворона, а на мое плечо опустился лист – сухой, уже коричневый, но с еще золотистой жилкой. Я взяла его в ладонь. На прожилках проступило что-то вроде узора. Не слова, не руна – просто знак. Тот самый, что потом я увижу на своем билете.
Но тогда я еще не знала. Я просто улыбнулась и пошла дальше. Дорога звенела под ногами, будто тоже радовалась за меня.
1.3.
***
Лавку я нашла не сразу. Город вообще не любил пускать незнакомых в правильные места – сначала обязательно показывал неправильные. Сначала была лавочка, в которой мужичок с бегающими глазками пытался продать мне «чистую судьбу без прошлого, недорого». Потом в меня вцепилась женщина с корзиной якобы исцеляющих соляных шариков (пахли как козий загон, но она уверяла, что это «натуральная луна в крошке из звездной пыли»).
А вот нужная дверь стояла тише всех. Просто дверь – темное дерево, потертая ручка, и над дверью – табличка, на которой золотыми буквами было выведено: «Судьбы. Опт и розница. Гарантии не предусмотрены.»
Под надписью кто-то дописал мелом, который успел уже почти стереться: «Обмен не принимаем».
Я вздохнула, пригладила волосы (они немедленно взбунтовались и полезли обратно) и вошла.
Колокольчик над дверью не звякнул, а… простонал, как очень уставший дед. Внутри пахло травой после дождя, пергаментом и чем-то терпким, как ладанка от сглаза. На полках стояли банки с этикетками: «Удача. Полулегальная», «Спокойствие семейное. Нестойкое», «Память выборочная, нестерильная».
Я невольно потянулась к последней. Было бы неплохо чуть–чуть подчистить это утро с Рутой. Не забыть – просто притупить остроту. Банка цокнула крышкой и обиженно дернулась. Ладно, потом.
За прилавком сидела женщина. Та самая, про которую в городе шепчут: «она помнит все твои решения, даже те, что ты не принимал». У нее были серо-синие глаза и лицо, которое вроде бы спокойное, но такое, будто она уже три раза слышала то, что ты сейчас скажешь, и ни один вариант ее не впечатлил.
– Добрый день, – сказала я. – Мне нужен билет.
Женщина подняла глаза.
– Куда?
– Вперед.
– Это не направление.
– У меня нет направления, – честно сказала я. – У меня есть… очень сильное нежелание оставаться там, где я сейчас.
Она молча смотрела на меня пару ударов сердца. Потом взяла со стойки дощечку с ценами и постучала по ней ногтем.
– Дорога Судеб без возврата – восемь соляриев. С сопровождением – двенадцать. Без сопровождения – не продается.
– Но мне как раз без сопровождения, – сказала я. – Я никого с собой не беру.
– Это не ты решаешь, – отозвалась она спокойно. – Это решает дорога.
Я наморщила нос.
– Это очень высокомерная дорога.
– Да.
– И ее за это никто не тервожил палкой?
– Пытались, – женщина равнодушно пожала плечами. – Она ответила.
Я прикусила губу. Что-то в ее лице было таким… не то чтобы мягким, нет, мягкости там не наблюдалось. Скорее, терпеливым. Терпеливо-уставшим. Словно я была не первой, кто пришел сюда с глазами, кричащими «отправьте меня куда-нибудь, лишь бы не назад».
Я поставила на прилавок мешочек. Соляриев у меня не было – ну то есть были, но не двенадцать. У меня было три солярия, два талиса и пригоршня мелких медяков. И еще – маленький стеклянный флакон с отваром от ревматизма, тем самым, что я всегда варила про запас с начала осени и до весны.