В то же время для Сергея, это не было секретом. Во время своего дежурства по изолятору, он носил на рукаве повязку с надписью ДПНС, и спокойно общался с дежурными по коридору. Так же мог пройти в помещение блока, даже при поддержке двух охранников вызвать для беседы приговоренного к смерти.
В коридоре смертников располагалось десять камер. У дежурного контролера на виду всегда был список приговоренных. В нем обязательно указывались краткие характеристики, к примеру: осужденный Ирощенко Сергей Иванович — «СКС» (склонен к самоубийству), опасен, бывший военный специалист, владеет приемами рукопашного боя.
Камеру номер три, где содержался Ирощенко, открывали только в присутствии трех контролеров, при их появлении он должен был повернуться к стене лицом и отойти от нее на метр. Ноги раздвинуть на ширину плеч, руки вытянуть и положить на стену ладонями наружу. При выводе из камеры руки сковывались наручниками за спиной.
В других камерах сидело по двое, трое приговоренных к смерти, которые ожидали дальнейшей участи. Если кассация отклонялась, адвокаты направляли ее в Верховный суд, затем, по инстанции шло прошение о помиловании. Если приговоренный получал отказ, то через какое-то время прибывал «спецконвой», и его отправляли в исполнительное учреждение. Содержались такие заключенные годами, пока не оглашался любой результат. За редким исключением, помилованного счастливчика поднимали наверх в общую камеру.
Общение с внешним миром в коридоре было только у контролера, через прямой телефон с дежурным по изолятору и кнопкой поднятия тревоги. Когда открывалась центральная дверь в коридор, заключенные, ожидавшие решения последней инстанции, настораживались и притихали. Страх и предчувствие смерти, всегда витало в воздухе: все понимали, что когда-нибудь наступит конец.
Раздавали пищу только люди в форме, простые заключенные, работающие в хозобслуге, в секретный коридор не допускались.
Иногда в свою смену капитан Брагин был очевидцем этапирования осужденного в исполнительную тюрьму, где тот и заканчивал свою мятежную жизнь. Уводили его со скованными за спиной руками, и с резиновой грушей во рту, чтобы он не мог произнести ни звука.
Одно мог сказать Сергей со стопроцентной уверенностью, в их СИЗО смертные приговоры не приводили в исполнение.
Когда братья Брагины изучили дело Ирощенко, Сергей решил вызвать его на беседу. Но, так как доступ в камеру был ограничен, Сергею пришлось получить разрешение у полковника Шилова. Обучаясь в юридическом институте, Брагину приходилось изучать психологию определенного контингента, он не раз составлял на эту тему рефераты, писал интересные статьи, потому Шилов, с допустимого согласия политотдела, никогда не отказывал Брагину в посещении блока «В».
Контролеры приковали Ирощенко наручниками к железному табурету, вмонтированного в бетонный пол. В целях сокрытия секретной информации, Брагин попросил охранников оставить его один на один с осужденным.
Разговор планировался быть долгим и обстоятельным. На предложение закурить, Ирощенко ответил:
— Не курю, начальник, форму поддерживаю.
На шутку Ирощенко, Брагин ответил улыбкой.
— Я уже думал, что ты по мою душу пришел, — сказал Ирощенко.
— Рановато тебе еще собираться в последний путь.
— Да уж скорее бы, все к одному концу.
— Неужели не хочется жить?
— Ох, начальник, не дай тебе Бог оказаться в моей шкуре, ты бы по-другому посмотрел на жизнь.
— Что, Ирощенко, приходится сокрушаться о прожитом или себя жалко стало?
— А ты знаешь начальник, о прошлом не жалею, единственное о чем сожалею: надо было ту гниду, за которую меня первый раз посадили, добить до конца.
— О да! Кабы знать, где упасть, да соломки подстелить. Ты хочешь об этом поговорить?
— А тебе это нужно?
— Сергей, — Брагин обратился к нему по имени, — ты бывший офицер, армейский разведчик, и мне хотелось бы услышать от тебя о предъявленном обвинении, а не из сухих фактов твоего уголовного дела. Что же сделал майор, которого ты искалечил?
— В том году я служил в звании лейтенанта в армейской части СКВО и собирался поступить на учебу, на повышение квалификации. У нас в медсанчасти работала сестричка, симпатичная девушка, она очень нравилась мне, я иногда заглядывал к ней ненадолго, просто пообщаться.
Тот майор служил при штабе, и не был моим непосредственным командиром, подолгу службы нам приходилось часто с ним встречаться. Неприятный человек, скажу я, одним словом — сволочь. Постоянно носил очки, как у Берии: круглые такие.
Бывший офицер, по мнению Брагина, специально заострил внимание на очках, чтобы придать лицу майора хищное выражение. Ирощенко продолжал:
— Любил он над солдатами поиздеваться, не считал зазорным и рапорт написать на своих сослуживцев, у меня с майором и раньше были стычки. А тут я узнаю, что он нашу сестричку обихаживает. Охмурил, обманул ее, в общем, воспользовался скот ее доверчивостью и с легкостью бросил. Да еще цинично выражался при этом: «Такой шлюхе, не место в армии». Солдаты и низшие чины, жалели сестричку: молчали, боялись сказать майору, что поступает он, как мерзавец. Я понимал, если я напишу на него рапорт, то это ничего не изменит, таких, как я не очень жаловали среди командного состава. Я не стал молчать, и высказал ему все, что думаю о нем. Он напустился на меня с руганью и угрозами, пообещал, что приложит все силы и связи, чтобы меня уволили из армии, обещал стереть в порошок. Конечно, для меня устав и субординация — святое дело, но когда он обрисовал мне мою дальнейшую перспективу, я не выдержал. Ну не сдержался я тогда, врезал ему раза три по физиономии, да видимо перестарался. Нос ему сломал, челюсть в двух местах и глаз стеклом от очков повредил. Его комиссовали по состоянию здоровья. Меня лишили офицерского звания судом чести и отдали под трибунал. Может быть, и направили бы в колонию, где отбывают срок бывшие военнослужащие, да видно не судьба. Заступился я за молодого парнишку в тюрьме и вынес скулу одному урке, который издевался над ним, и в довершение ко всему оказал сопротивление сотрудникам СИЗО, избив двоих контролеров. Меня повторно судили, но за мои бывшие заслуги перед отечеством, не стали ужесточать режим и отправили в колонию общего режима.
— Где ты и стал бойцом или скажем вернее подручным у блатных.
— Ты не совсем прав начальник, никому и никогда я не лизал зад, а если имел свои взгляды, то относился к кому-то из блатных с уважением.
— Я изучил твое дело, и кое-какие заметки оперчасти, ты вел тихую и незаметную жизнь в зоне, тебя побаивались и обходили стороной шестерки. Авторитетный заключенный Колдунов нашел все-таки к тебе подход.
— Это тоже в заметках отражено? — спросил Ирощенко.
— Нет, это мои личные наблюдения, и опросы бывших твоих знакомых и участников волнений в колонии.
— Интересно, и что же они наговорили обо мне?
— Ну, во первых, ты справедлив, умеешь разбираться в людях и в ситуации, психологически подготовлен и физически хорошо развит.
— Начальник, мне кажется ты меня не для того вызвал, чтобы зачитывать мне характеристику, — прервал Ирощенко Брагина.
— Может быть, может быть! Но я пытаюсь понять, как ты, некогда душой и телом преданный своему делу и служению Родине, мог оказаться в рядах бунтовщиков. Чем они взяли тебя? Ведь Дронов — вор в законе и ты был у него, вроде военного консультанта, и одним из основных организаторов мятежа, я хорошо знаком с материалами твоего дела.
— Ну, раз знаком, зачем же спрашиваешь, там все отражено. Капитан, я думаю, что нас с тобой разделяет глубокая пропасть, неужели ты не видишь, что творится у вас — работников исправительной системы под носом.
— Ты не прав, я многое вижу. А что ты имел в виду, почему так выражаешь свои мысли?
— Это мои взгляды, только в тоталитарном государстве человек лишен свободы слова и убеждений.
— Любопытно от бывшего офицера услышать подобные высказывания.