Что ещё?!
Я потрогал ладонью бронзовую оковку ножен палаша. Вновь сгустился туман. Диад ждал, спокойно и терпеливо.
Я провёл здесь целых семь лет. Почти столько же… ну, немногим меньше, чем прожил там. И — если честно признаться! — намного насыщенней. Это была страшная жизнь. Это была красивая и бешеная жизнь. Это была тяжёлая жизнь.
Это была жизнь.
Оказывается, всего лишь ступенька куда-то ещё.
Может ли жизнь быть ступенькой?
А те? А погибшие? Может быть, они и делали ошибки. Но — честное слово! — они были хорошими людьми. Многие из них — наверняка уж…
Всё-таки — жаль.
Я улыбнулся и прочёл:
— И никто — и никто не вспомянет войну.
Пережито — забыто. Ворошить ни к чему… Ну что же, Диад… Я рад, что всё кончилось. Я пойду за своими. Хорошо?
Игорь Басаргин
— Диад.
Я обернулся. Оказывается, он уже тоже уходил и сейчас смотрел на меня через плечо — немного нетерпеливо, но по-прежнему дружелюбно.
— Чего? — спросил он, как спрашивает друг, которого ты окликнул. И у меня стиснуло горло — я вдруг воочию увидел пологий зелёный откос, нас с Танькой, верхами спускающихся по нему вниз — туда, где из домика под низкой черепичной крышей, у мостика над ручьём, держа за талию рослую красавицу, вышел Диад — они стоят, смотря в нашу сторону, улыбаются и ждут нас, своих друзей, и воздух сладок и густ от запаха поспевших яблок в саду за домом…
— Диад… — я помялся. — Ты не можешь мне сказать… что там со мной?
— Могу, — пожал плечами Диад так, словно это было полной ерундой, я попросил у него подержать сумку, пока я перешнурую кед. — Смотри.
Он махнул рукой перед собой, словно протирая невидимое стекло. И я увидел — как тогда, там, где существо показывало мне берег Пурсовки.
…Это было фойе какого-то большого здания — наверное, института, потому что тут оказалось полно молодёжи. Около большой доски объявлений стоял молодой парень, одетый в серую тройку, с чёрной мужской сумкой на бедре, подтянутый и прямой. Я вгляделся — да, это был я. Это было моё лицо, даже почти не изменившееся, хотя и несомненно повзрослевшее… и моя манера держаться — не нынешняя, а тогдашняя. Я разговаривал с двумя молодыми мужчинами в чёрной полувоенной форме, на рукавах рубашек которых были видны повязки с алыми угловатыми свастиками.