Натянув кислородную маску, я продолжил бороться за свою жизнь. Я просто хотел жить. Мне уже до того осточертела эта война за последний год, что я поклялся себе, если выживу, лучше дезертирую и пусть без документов и средств, через враждебные территории но буду прорываться домой. Поняв, что больше ничего не остается в какой-то момент, нажал аварийное открытие бомболюков, чтобы хоть как-то облегчить самолет, для более рискованных манёвров, и более быстрого подъема. Похоже, аварийный сброс боеприпасов, каким-то образом достал до истребителя, который в тот момент, пытался подобраться ко мне снизу, и уже мгновение спустя, я заметил, как он слегка скособоченный на правое крыло, с дымом и вырывающимися языками пламени, спешно уходит в сторону побережья Вьетнама. Глянув на датчики боезапаса, понял, что нам тоже делать там, в общем-то, нечего, поэтому, развернувшись, поднялся до, десяти тысяч футов, и осмотрелся в поисках возможных повреждений.
Как оказалось, они все же присутствовали, и довольно больших количествах. Например, так и не смог вспомнить, когда я отключил подачу топлива на крайние спаренные турбины, лохмотьями свисающие с разбитой в хлам гондолы двигателей. Сейчас, уже находясь в более спокойном состоянии, сделал тоже самое и турбинами левого крыла, чтобы как-то выровнять самолет, летевший несколько под углом. В данный момент бомбардировщик был освобожден от бомбовой нагрузки, и четырех турбин, ему вполне хватало, для достаточно уверенного полета.
Кроме того было разнесено лобовое стекло с левой стороны, и что-то повреждено позади меня. Попытавшись оглянуться, заметил, что и сам оказался, не слабо ранен, в левую руку, хотя в пылу боя и не заметил этого. Тут же по внутренней связи, попросил оказать мне помощь, сообщив о легком ранении. Мгновением спустя в кабине появился наш штурман с аптечкой, который тут же располосовав рукав моего комбинезона, почистил мою рану, вытащив из нее осколки стекла и перебинтовал, заодно шепнув мне на ухо, слова благодарности. Заодно и просветил, о том что командиру оторвало снарядом правую кисть, ему остановили кровотечение, вкололи обезболивающее и он сейчас находится без сознания. Так что командиром корабля, до прибытия на базу являюсь я. Тот же снаряд вывел из строя основную радиостанцию, сообщение о произошедшем бое конечно как-то смогли отправить, и на базе с нетерпением ждут нашего возвращения.
Услышав эти слова, тут же, как командир корабля, потребовал себе чашку горячего кофе, чтобы успокоить нервы и сигару, что тотчас получил, без разговоров. Увы, оставаясь единственным относительно здоровым пилотом на борту, я никак не мог покинуть своего места.
Из-за отключения половины двигателей, возвращение на базу, заняло вдвое больше времени, к тому же, как оказалось, это были не единственные повреждения. Вскоре отказал автопилот, и до самой посадки пришлось сидеть за штурвалом, ни на мгновение не отвлекаясь ни на что другое. Да и с заходом на посадку, тоже появились некоторые сложности. Из крайней гондолы левого крыла, отказалось выходить дополнительное шасси, и пришлось отказаться и от такого же с правой стороны, из-за чего, едва не чиркнул крылом по земле. Точнее говоря все же чиркнул, но не крылом, и потрохами от разбитой гондолы со спаренной турбиной. Но это было меньшим злом.
При заходе на посадку отказались выходить посадочные закрылки, и пришлось, играть подачей топлива в турбины, чтобы хоть как-то скомпенсировать появившиеся проблемы. Но так или иначе мы сели, и я даже смог, докатить свой бомбёр до штатной стоянки, хотя мог и просто бросить его где попало.
Как там в песне: '…Конец простой: пришел тягач,
И там был трос, и там был врач,