— Ты, Катюшенька, закройся скорей одеялом и сядь на диван, — прошелестел едва слышно старик. — Когда человек сидит, уходит меньше энергии. Мало у нас с тобой осталось энергии, внучка!
Девушка продолжала стоять.
— Во время вчерашней бомбежки, — сказала она, — знаешь, где разбомбили? На Невском, рядом с писчебумажным магазином. И сейчас еще дымится. Там работают пожарники. А потом на Васильевском два дома.
— Варвары! — прошептал старик. — Гунны!
— Марья Петровна из третьей квартиры умерла, — продолжала девушка сообщать новости. — Дворник умер… Дедушка, давай мы с тобой помечтаем, чего бы нам хотелось поесть. Первым делом, знаешь, что бы я хотела, дедушка? Щей горячих, понимаешь, и хлеба сколько хочу, ну там полкило или граммов шестьсот, я бы весь сразу слопала. А на второе? Чего бы ты хотел на второе, дедушка?
— На второе я хотел бы проклятого фашиста слопать, — сказал старик.
— Нет, дедушка, ты по-серьезному. Я бы предложила тебе картошку вразварку. Пушистую такую. Знаешь, как она вкусно пахнет!
— Забыл! — вдруг засмеялся старик беззвучным смехом. — Забыл, внучка! А ты полагаешь, что в мире еще существует горячая картошка? Вряд ли! Вряд ли! Ты полагаешь, что существует огонь, тепло, свет? Ха! Ха! Ха! А не хочешь ли погрызть мороженой картошечки?
— Нет, дедушка, мы такие кушанья отбросим. Будем есть только настоящие. Ну, например, сыру по ломтику не хочешь?
— Сыру съел бы. Отрежь там ломтика два поувесистей!
— Сейчас. Вообрази, дедушка, что мы действительно едим сыр. Как это вкусно. Умереть!
— Фантазерка ты, внучка! Ой, какая ты фантазерка! А в сущности говоря, никому мы с тобой не нужны!
— Как так не нужны! Я вот скоро кончу военное обучение и на фронт пойду.
— Иди, внучка, иди! В добрый час. А мне некуда идти. Школа моя закрыта. Сорок лет преподавал я в ней. Сорок лет! Как ты думаешь, легко мне забыть их? Вот сижу и вспоминаю день за днем. Все новые и новые всплывают лица, сколько их, где они? С каждым что-то связано. Сегодня, например, припомнил случай. Ты помнишь старшеклассников? Наверно, помнишь, они как-то приходили, донесли мне до дому книги. Блохин, Сенцов, Сердюк и Грибовский. Милые были ребята, дружные, отзывчивые. Комсомольцы. Помню, один раз они меня растрогали до слез. Плакал я в душе от радости, от гордости, что такая великолепная молодежь у нас, а виду им не показал. Нельзя учителю показывать своих слабостей. Таков закон воспитания. А произошло нижеследующее. Поступили в старший класс два новых ученика. Пришел я, по обыкновению, на урок и начал… Ты плачешь, внучка? Что с тобой? Внучка…
Девушка упала на диван головой на подушку и громко всхлипывала.
Старик попытался подняться, привстал, но сейчас же почти упал на стул.
— Ослаб. Ослаб совсем. Развалиной стал. Внученька! Родная, скажи мне, что с тобой? Катюша…
— Я больше не могу. Не могу, — рыдала девушка. — Я хочу есть. Есть! Хоть что-нибудь, хоть крошку хлеба.
— Спокойней, внученька, спокойней! Голод как зубная боль. О нем не надо думать. Фашисты хотят взять нас измором, а мы не поддадимся. Советский человек не должен поддаваться слабости. Не поддадимся… Не трать зря энергию на слезы. Сядь и сиди. Забудь про голод. Постарайся забыть…
— Не могу, дедушка, миленький, не могу.
— Забудь, усни! Или лежи и думай о чем-нибудь хорошем. Знаешь, была такая девушка — Дурова, кавалерист-девица. Хочешь, я расскажу тебе о ней…
Но Катя вдруг вскочила с дивана и испуганно уставилась на старика.
— Стучат, дедушка! — воскликнула она. — Неужели мы прозевали воздушную тревогу? А я должна быть на своем посту. Слышишь, как стучат?
Стены сотрясались от сильнейшего грохота. Кто-то тяжело ударял по входной двери.
— Стучат! — безразлично проговорил старик. — Может быть, не к нам.
— К нам! Пойду узнаю.
Девушка быстро вышла из комнаты. Старичок сидел, слегка повернув голову к двери. В глазах его застыл вопрос. Шли томительные секунды, потом донесся какой-то разговор за дверью, шум шагов. Дверь распахнулась, и на пороге появились четыре рослых летчика в кожаных пальто.
— Анисим Иваныч! — крикнули они почти хором. — Здравствуйте, Анисим Иваныч. Не узнаете?
В глазах старика блеснуло удивление.
— Что же такое? Я что-то не пойму, — бормотал он, вглядываясь в лица летчиков. — Никак, это Блохин? А это Грибовский, смотрите-ка — все четверо… Сердюк! Сенцов! Только что говорил о вас с Катюшей. А вы тут как тут! Просто невероятно. Ну, здравствуйте, друзья!