Тяжело вздохнув, Володя поплелся за старшим сержантом.
Глава шестнадцатая
Кто побывал в Умани, тот знает, что самой большой его достопримечательностью является старинный парк. Побывать в Умани и не увидеть парка все равно что побывать в Москве и не увидеть стен Кремля. Мы не проверяли, но, говорят, если глядеть на парк сверху, с птичьего полета, можно прочитать имя «София» — оно получается из сочетания верхушек елок и сосен, соответственно расположенных. Не думаю, чтобы сейчас можно было разобрать это имя. «Писалось» оно в позапрошлом веке, а теперь парк так разросся, бог знает какое имя прочтешь. Тем самым я хочу просто подчеркнуть, что каждый летчик, пролетавший над лесом, наверно, читает имя, которое ему ближе всех. Поэтому, если кто-нибудь прочтет имя «Катенька», мы не будем высказывать сомнений.
Уманский парк, или «Софиевка», был некогда поместьем графа Потоцкого; он создал его в честь молодой жены Софьи, в безлесной степи, на склоне голого холма. Сейчас можно только удивляться, каким образом в те далекие времена были воздвигнуты эти искусственные горы с обрывистыми скалами, водопадами, альпийскими лугами и горными озерами, соединенными между собой подземными каналами. Каким образом насадили этот многолетний лес, вершины которого чертили искусной зеленой вязью имя красавицы графини? Обо всем этом можно только догадываться.
А вот почему теперь верхушки деревьев вместо имени «София» пишут имя «Катенька», я просто не знаю. Времена меняются. Значит, кто-то прочел это имя! Кто может прочесть, кроме человека, который глядит на парк с высоты птичьего полета? А кто, спрашивается, глядит с высоты птичьего полета? Разматывая таким образом клубок, мы, пожалуй, скоро найдем его, да и не одного, а с Катенькой. Именно сам капитан Свешников шел с молодой актрисой по верхней аллее, над прудом, где когда-то плавали лебеди, которых, увы, съели немцы. По нижней аллее в то же время шествовали Петр Петрович с Иваном Степановичем.
— Насколько мне помнится… — веско произносит старый актер, — это имение принадлежало графу… графу, не помню уж какому, у него была красавица жена… Как ее звать?..
— Софья! — подсказывает Иван Степанович.
— Софья! Именно Софья! — восклицает Петр Петрович так громко и радостно, как будто открыл Америку.
А на верхней аллее предметом разговора также была история, причем исторические изыскания производились более точно и успешно, чем на нижней аллее.
— Вы знаете, — сказал капитан Свешников, — существует предание, что сверху можно прочитать женское имя. И когда я пролетал, я прочитал его.
— Чье имя? — поинтересовалась Катенька.
— Ваше!
— Мое?
Катенька смутилась и, чтобы переменить тему разговора, предложила капитану:
— А не спуститься ли нам на нижнюю аллею?
— Нет, погуляем еще.
— Хорошо, — соглашается Катенька, — давайте еще раз сходим к верхнему пруду.
О чем они разговаривали по дороге, трудно понять. Разговор шел иносказательный, с недомолвками, с большими паузами. Потом состоялась небольшая дискуссия на тему, кто кого забыл и кто кого чаще вспоминал. И в конце концов случилось нечто невероятное. Капитан неожиданно поцеловал Катеньку. Поцеловал украдкой, сбоку, ткнувшись губами в щеку.
Девушка не на шутку обиделась. Она даже пошла быстрей. Свешников не отставал от нее, несмотря на тягостное молчание, возникшее между ними.
— Катенька!
— Что?
— Катенька… я вас лю…
— Прекратите!
— Почему?
— Саша, это, наконец, глупо. Не держите меня за руку. Слышите, сюда идут. Сейчас покажутся.
Из-за поворота действительно показались два почтенных актера.
— Катенька! Капитан Свешников! Как же мы вас не видели? Вон вы, оказывается, где!
— А мы вас видели.
— И не покричали?
— Мы думали…
— Ах, Катенька, Катенька, смотрите, я вашей тете скажу… Скрываетесь. Уединяетесь!
— Я скрываюсь? Саша! Поддержите меня.
— Нет, мы не скрывались, — сказал капитан, — мы спорили.
— О чем же вы спорили?
— О театре! Главным образом о театре, — быстро вставила Катенька.
— У нас вышел маленький спор, так сказать, о театре, — охотно подтвердил капитан.
— Интересно! Интересно! — закивал Петр Петрович, он готов был принять версию о театре, в чем сомневался Иван Степанович, ибо подчеркнуто деловито произнес: