— Одну минутку, Ваня, подожди. Очень рад, что ты жив и здоров. Сейчас мы кончим. Одну минутку… Одну минутку!
Минутка, в течение которой жил и чувствовал Моторный, очнувшись в поле, заваленном трупами, была бесконечна. Мир восстанавливался по кускам. Солнце, разбившееся около его ног, опять висело над головой, как металлический круг, выхваченный из горна. Он увидел свои ноги, двинул одной, потом другой, увидел откинутую полу шинели, плотно закрученные обмотки, коричневые брюки, зашитые на коленях. Ручные гранаты свисали на землю и стягивали тело. Винтовка лежала рядом под рукой. Он инстинктивно схватывает ее и вспоминает, что только что бежал в атаку. Только что… Вокруг не слышно выстрелов, не слышно голосов, криков. Но голова все еще полна шумами боя, тревогой и жаждой движения. Он вскакивает и бежит по полю, забыв, что папаха остается лежать на земле. Он совершенно ясно помнит только одну фразу, произнесенную командующим и застрявшую в его мозгу: «Драться, как под Каховкой». Это совершенно ясно: как под Каховкой! Он делает несколько шагов и падает…
Мотовиленко опять показывается в дверях, идет к Моторному, улыбаясь и протягивая руки. Потом лицо его вдруг становится серьезным, он хлопает себя по лбу.
— Ах да, еще одну минутку, Ваня! — кричит он. Скрывается опять в соседнюю комнату. Сейчас же возвращается, подходит к пареньку, с которым только что разговаривал Моторный, и просит его отыскать черновичок сметы. — Тот, что мы вчера составляли, — приговаривает он. — Он где-нибудь у тебя на столе. Посмотри хорошенько.
Пока парень рылся в бумагах, председатель подсел к столу и стал писать.
…Моторный пришел в сознание в госпитале, в большой палате, где на выстроенных рядами кроватях лежали раненые красноармейцы. Он не мог внятно произнести ни одного слова. Его речь дробилась на множество глухих, отдельных, не связанных между собой звуков. Тело вздрагивало и тряслось, несмотря на всю силу воли, которую он употреблял, чтобы приостановить эту пляску. Победа (он знал, что Врангель разбит и ни одной белой армии не осталось на советской земле) омрачалась мучительным состоянием, которое переживало его тело. Торжество над врагом было в то же время единственной его радостью, которую он остро чувствовал. Другие известия не доходили до него. Ему прописали абсолютный покой…
— Ты меня извини, пожалуйста, Ваня, — отрывается от бумаги Мотовиленко. — Понимаешь, сейчас едет человек в город. Нужно там отстоять смету. Еще немного, и я совсем освобожусь. Совершенно освобожусь…
…Сколько раз Моторный хотел освободиться, собраться в село к матери и сколько раз откладывал, успокаивая себя тем, что вот наконец выберет время, разгрузится немного и нагрянет. Но чем больше он работал, тем больше прибывало работы, самой неотложной, самой необходимой. Она обступала со всех сторон — везде были нужны руки, глаза, мозг. Он вернулся в шахту после того, как здоровье восстановилось, и шахта послала его учиться. Эта командировка на рабфак была такая спешная, что он не успел даже съездить на село, как хотел. Учеба взяла все время, все мысли, все желания. Он написал матери два письма. Ответа не получил. «Конец! — подумал он. — Ее нет в живых». К учебе прибавилась работа в учкоме, нагрузки, кружки. Потом открылись для него двери партии, и новый непочатый край работы развернулся перед ним, как город с замечательными заводами и зданиями, о которых он мечтал в детстве. Но замечательные заводы надо еще построить, нужны чернорабочие новой стройки, а не мечтатели. Его прикрепили к механическому заводу. Здесь старенький мартен нуждался в ремонте. Огромный кран бездействовал, ему нечего было подвозить к огнедышащей печи. Молчаливые станки требовали опытных рук. Их надо разыскать по огромной стране, пришедшей в движение, вернуть на завод… Работа. Работа. Работа. Она поджидает человека во всех углах, селах и городах.
«Здесь то же самое, — думает Моторный, глядя на склонившееся над столом озабоченное лицо Мотовиленко, который, казалось, совсем забыл о его присутствии, занятый своими делами. — Спешка. Горячка. Похоже на то, что мы, дорвавшись до работы, хотим показать, как надо работать по-настоящему, на что мы способны, когда дело идет о нашем будущем».
Председатель сельсовета время от времени отрывал глаза от бумаги, уставлял их, как бы раздумывая, на Моторного и, казалось, не видел его.
XIII
— …Вот, пожалуй, все, что я мог тебе рассказать о матери… Ушла, старая, в город…