Тасу склонила голову, признавая превосходство вождя в хитрости.
— Ты и в самом деле величайший чемпион Комморры. Повелевай, я повинуюсь.
Раяк глубокомысленно потёр шрамы.
— Надо бы круг почёта сделать, — заявил он. — Показать народу, кто сегодня по-настоящему выиграл.
Убрав пульт управления в пояс, Сиав устроился на сиденье и медленно повёл гравицикл в сторону от радостной толпы. Он дважды сделал круг над Нитоле и Ротэем, и близнецы холодно взглянули на него. Больше они не улыбались. Чемпион решил, что их отец не ошибся: отпрыски слишком жадны и вероломны, чтобы разделить власть. Кабал Тёмного Зеркала расколется очень быстро.
Помахав и кивнув им, разбойник облетел кольцо зрителей. Их преклонение опьяняло, а непокой, что угнездился было в груди, окончательно исчез. В сущности, Сиав никогда ещё не чувствовал себя настолько цельным.
Он почти завершил круг, когда случайно оказался возле особенно крупной яхты с открытым верхом. Среди пассажиров оказался юноша, не больше двадцати лет назад вынутый из родильной капсулы. Носил он куртку в цветах Завета, его длинные чёрные волосы рассыпались по плечам. На Сиава парень смотрел с восхищением.
На секунду чемпиона позабавила такая картина. Затем юноша быстро скрутил волосы в тугой пучок и скрепил зубчатой серебряной заколкой.
Хорошее настроение разбойника испарилось. Врубив двигатели гравицикла, он унёсся прочь от толпы.
Сиаву вспомнились слова архонта.
«Пришёл день — ужасный день, — когда я осознал, что мои поклонники лишь узурпаторы, ждущие своего часа. Они не только любили меня, они хотели стать мной».
Сколько молодых эльдар в Тёмном городе, спрашивал себя разбойник, наблюдали за сегодняшней победой, за самым запоминающимся представлением? Сколько из них в последующие годы изменят свою жизнь, чтобы соответствовать примеру Сиава?
И как скоро один из них отберет его титул, бросив чемпиона в когти Истинной Смерти?
Брэнден Кэмпбелл
Подарок для госпожи Баэды
Лорд Мальврек был могуч, богат и совершенно мертв внутри. Несмотря на то, что народ, к которому он принадлежал, был известен страстностью и жаждой жизни, время охладило его. Каждое прожитое столетие иссушало его как физически, так и духовно, пока от него не остался вечно хмурый, слегка сгорбленный старик, встречавший каждый новый день с мрачным равнодушием. Именно поэтому он так удивился, когда внезапно понял, что влюблен.
Мальврек и его дочь, Савор, почтили своим вниманием очередные гладиаторские игрища, которые в Комморре никогда не прекращались. Из их ложи, расположенной высоко на изогнутой стене арены, открывался великолепный вид. Савор увлеченно наблюдала, как бойцы внизу кромсают один другого бритвенными цепами, выпускают потроха гидра-ножами и режут друг друга на крупные кубики окровавленного мяса осколочными сетями. Она была молода и полна жизни, и чувства ее были остры. Даже в высоте, вдали от поля боя, Савор могла ощущать источаемую им эротическую микстуру из пота и крови, могла распробовать страх и адреналин, паром исходящий от участников боя, в деталях видеть жилы, плоть и кость каждой отрубленной конечности.
Мальврек, с другой стороны, давно уже утратил большую часть своих чувств. Такое случается с эльдарами его возраста, когда их перестает интересовать жизнь. Вкусы, запахи и ощущения ныне оскудели, как будто доходили до него через толстое покрывало. Даже зрение стало мутным — недовольно и покорно ворча, он пошарил в складках мантии и вытащил изящно украшенный маленький бинокль. Какое-то время он тоже наблюдал за балетом резни, но тот не опьянял его так, как Савор. Мальврек видел подобную работу ведьм уже сотни раз и на многих мирах галактики. Сперва он ощутил лишь глубокое чувство неудовлетворенности, но потом, когда его дочь начала громко выражать свое веселье, он почувствовал нечто иное: зависть.
По правде говоря, в последнее время он чувствовал ее довольно часто. Хорошо осознавая собственную дряхлость, он ненавидел почти всех, кто его окружал; ненавидел за их молодость. Единственным исключением была Савор. Единственный член кабала, кого он мог бы пощадить в случае попытки убийства или переворота. Одна лишь мысль о ней заставляла подергиваться морщинистые уголки его рта — то было самое слабое, самое далекое эхо улыбки. Из всех вещей, какими он владел, из всех тех, кто служил ему, она была самой ценной. Есть такое слово, одно-единственное слово, которое используют другие, низшие обитатели галактики, чтобы описать это чувство… но в этот миг оно ускользнуло из его старой головы.