— Ладно, давай вспомним молодость, — решил он. — Вернемся в старые добрые времена.
— Истинно говорят, что со временем у нас становится все больше забот и все меньше радостей, — произнесла девушка.
Вместе они начали спускаться на берег, лежащий ближе к центру Алайтока. Фраза Тирианны казалась скорее общим замечанием, чем шпилькой в адрес рулевого, но Арадриан всё равно почувствовал себя уязвленным. Нельзя, чтобы его уныние помешало веселью подруги.
— Не обязательно, — произнес эльдар. — Вселенная может обрушивать на нас сотни бед и горестей, но лишь нам самим под силу обрести радость.
Девушка посмотрела на него, собираясь ответить, но промолчала и только слегка нахмурилась, обдумывая слова друга. Оба в молчании прошли ещё немного, близко друг к другу, но не слишком.
— Знаешь, ты прав, — произнесла Тирианна с искренне счастливой улыбкой, — давай вспомним все хорошее, что было с нами, и сами будем ковать свое счастье.
Скульптуру окутывало золотистое сияние с закатными отблесками багряного и пурпурного света умирающей звезды. Иша была воплощена в абстрактно-импрессионистской манере: тело ее как будто вытекало из ствола лиандеринового дерева, волнистые локоны переплетались с желтоватой листвой тянущихся к небу ветвей. Опущенное лицо скрывалось в тени прядей и листьев. Из неразличимых в сумраке глаз вытекали серебристые слезы, которые ниспадали в золотую чашу, подставленную древним воином Эльданешем. Свет, льющийся из сосуда, давал многочисленные отблески на его алебастровой коже. Роль брони играло стилизованное, геометрически правильное сплетение ветвей. Лицо было почти плоским, за исключением тонкого носа и едва заметных углублений в глазницах. У ног воина росла черная роза; извиваясь по бедрам Иши, она соединяла обе фигуры в объятиях шипастого стебля.
— Она — сама безмятежность, — проговорила Тирианна, — воплощение красоты и спокойствия.
Арадриан, который в статуе ничего подобного не видел, беспокойно щелкнул пальцами. Творение Корландрила было таким же претенциозным, как и его создатель. Имя скульптуре он выбрал столь же показное: «Дары любящей Иши». Глядя на превосходно выполненную работу, рулевой не испытывал никаких чувств: сплетения органического с неорганическим выглядели интригующе, линии были приятны глазу, но ничто не будоражило сердце.
— Она лишь отражает автора, — объяснил Арадриан, переводя взгляд со статуи на Тирианну. — Безусловно, работа выполнена мастерски и безупречно, и все же я нахожу ее немного… пресной. Она ничего не добавляет к моему представлению о мифе, просто воссоздает его в камне. Это лишь метафора. Красивая, но отражающая только личность создателя, и ничего более.
Рулевому с трудом удалось передать свое мнение о статуе. Нужные формулировки никак не приходили в голову; уловив выражение лица девушки, Арадриан понял, что Тирианна сочла такое отношение презрительным. Она сделала глубокий вдох, явно подбирая слова для ответа.
— Но разве не в этом и состоит цель искусства: воплощать задумку автора, его мысли, воспоминания, эмоции в форме произведения?
— Возможно, я несправедлив, — искренне ответил Арадриан, который уловил движение в толпе за спиной поэтессы и краем глаза заметил шагающего к ним Корландрила. Судя по гримасе гнева на лице скульптора, он услышал критику друга и принял её очень близко к сердцу. Пока творец стремительно приближался к паре, рулевой решил смягчить отзыв. — Там, меж звезд, я видел такие шедевры мироздания, что теперь работы смертных мастеров мне кажутся ничтожными, даже если они воссоздают величайшие моменты прошлого, такие как этот.
— Пресная? — выпалил Корландрил, останавливаясь рядом с Тирианной. Девушка повернулась к скульптору, и шокированное выражение её лица быстро сменилось виноватым, как если бы она поддерживала критиканство Арадриана. — Отражает лишь автора?
Смущенный незрелым поведением Корландрила, рулевой всё же не мог взять свои слова обратно, как не мог и унять душевную боль оскорбившегося Художника. Вместо этого Арадриан попробовал объясниться.
— Я не хотел никого обидеть, Корландрил, — ответил он, поднимая руку в знак примирения. — Это лишь мнение весьма необразованного путешественника. Возможно, ты сочтешь мою сентиментальность грубой и неотесанной.