Эливен смотрел на серые спины грумов, безропотно и терпеливо тащивших повозку. Ещё утром эти существа могли получить по своим спинам плетью, но не прошло и дня, как Эливен готов был пожертвовать собой ради них. Ещё одна грань, которая стала видимой, острой, но сколько их предстоит увидеть среди бескрайнего песка и камней, как угадать и не позволить чему-то очень важному проскочить сквозь пальцы, как горсть песка, зажатого в руке? В этот миг он понял, что тот обрыв, пропасть, по краю которой он прошёл, ведя за собой и всех остальных, отступил дальше. Чтобы заглянуть в его глубины, нужно лишь оглянуться и сделать один неверный шаг назад или просто оступиться.
Вдруг он вспомнил тот сон, или это был предсмертный бред, похожий на реальность? Стоило лишь протянуть руку, как он смог бы ощутить ладонью тот песок, сочившийся из рук Маттиса. Он застывал, превращаясь в прозрачный щит, а лицо его погибшего друга сияло так, как будто на него падали лучи от десяти солнц. За его спиной были люди, их не сосчитать, они заполонили всё пространство до самого горизонта.
- Ты был прав, Маттис, ведь тебе было известно будущее. Я не знаю, как ты передал мне свои мысли тогда, но понял я их только сейчас, - прошептал Эливен, стараясь лишний раз не тревожить четверых грумов. – Как же мне тебя не хватает сейчас.
Грумы остановились возле ледяной выработки, но Эливен спустился на лёд и повёл их дальше, поглаживая по шее самку, пытавшуюся ворчать и упираться. Дойдя до последнего столба, который так часто служил ему наблюдательным пунктом, он скинул со зверей хомуты. Небольшая поляна, застланная мелкими камнями, стеблями старой травы, песком и обрывками чьей-то одежды, внезапно превратилась в оживлённый очаг семейного счастья. Три грума – малыша не испытывали услады более долгожданной и нежной, чем это мгновение. С необыкновенным упоением они прильнули к матери и получали своё молоко, такое тёплое и сладкое. Только когда Эливен увидел, что детёныши закрыли глаза и отпустили мать, он посмел шевельнуться. Самка сама подошла к Эливену, подёргивая усами, и взяла из его рук ониса.
- Придётся потерпеть, теперь вся надежда только на тебя, - признавался он зверю, прекрасно понимая, что сейчас оправдывается больше перед собой, чем перед этим грумом.
На следующее утро Эливен, всё так же притаившись за столбом, выждал момент, когда детёныши закончили свою трапезу и отпустили самку. Повозка стояла неподалёку, грумы сами подошли к ней, съели своё угощение и позволили надеть на себя хомуты.
- В добрый путь, - произнёс Эливен, и звери весело помчались по льду, не дожидаясь от своего хозяина каких-то особых распоряжений. Два мира, которые были так чужды друг другу, слились в особом, едином порыве. Один был во власти другого, но каждый знал свою цену в этой странной молчаливой договорённости и дорожил ей, боясь нарушить эту тонкую связь.
Глава 46
Эливен, находясь все эти долгие зимние месяцы далеко от Лии, пытался забыть о ней хотя бы на один день, но понял, что не может.
Бездонные глаза с поселившейся в них тоской, но всё ещё хранившие искорки радуги, длинные светлые волосы, тонкая шея, уголки губ, чуть вздёрнутые от какого-то навеянного и мимолётного счастливого воспоминания. Этот образ он видел каждый раз, как открывал глаза утром. Иногда он сразу растворялся в темноте, но чаще стоял перед ним, сопровождал в дальних походах по длинным тоннелям, охранял его чуткий сон и снова встречал утром.
Каждый раз, подъезжая к ледяным выработкам возле убежища плантаторов, он сдерживал сердце, пытающееся выскочить из груди. Редкие разговоры со Стаумом о текущих делах начинались и заканчивались в стойле со скакунами рядом с ледяным озером. Эливен никогда не спрашивал о Лии, а Стаум не хотел первым нарушать этот обычай, хотя сам прекрасно понимал, что на душе у его друга. С тех пор, как ему стало известно, что у Лии вновь появилось молоко, а Кей идёт на поправку, он редко появлялся в этой части озера.
Вот и в этот раз, погрузив мешок с необработанными хрупкими камнями, которые плантаторы находили для него по всем норам, Эливен попрощался с другом и поехал обратно. Стаум ещё долго смотрел ему вслед, сочувствующе качая головой, не в силах ничего поделать, чувствуя, как угасает его друг.
Эливен все дни, свободные от изучения тоннелей, посвящал тяжёлой работе. Он полировал хрупкий слоистый камень, который привозил от Стаума. Ему не нужно было придавать пластинам определённые формы, но от этого легче не становилось. Затерев его плоские части на грубой столешнице, он переходил к обработке камня куском кожи, применяя глину, смешанную с мелким песком, а потом доводил поверхность до блеска с помощью плотной ткани.