— Конечно, не патриция и не всадника! — хохотнул Кровавый Пес. — Да и виргинок лучше не трогать… Даже мечом! — Явно в восторге от собственной шутки. — Бери плебея — если хочешь. Анри Отважному чернь с восторгом скормит любого из своих!
— Я беру раба — с арены! — Тенмар возвысил голос.
Поппей нахмурился.
Анри поспешно продолжил. Громче:
— Я сумею пролить его кровь лучше, чем этот недоумок, называющий себя палачом. Отвяжите его и дайте ему меч. — Тенмар чуть усмехнулся уголком рта. — Он же должен иметь возможность защищаться…
Чернь взорвалась одобрительным хохотом.
— Держите слово, генерал! — Анри надеялся, что не сорвется.
Августа убивать нельзя. А такой сейчас шанс! Но три сотни жизней на одну сдохшую мразь не меняют.
— Бой! — заорали из толпы. — Поединок! Поединок!!!..
Глава 5
Эвитан, Тенмар. — Квирина, Сантэя.
1
У Ирэн — всё замечательно. И добрый дядя Ив оказался именно добрым дядей Ивом.
Можно смело дожидаться Месяца Заката Зимы. И бросаться в тщательно спланированную авантюру.
Тогда почему так неспокойно на душе?
Себастьен, что привез весточку от Клода, уедет сегодня. Дарлену удалось поступить на службу прямо к дяде Иву. Теперь «городские художники» (они же — «студенты Академии») поселятся в окрестностях поместья Кридель. Вдвоем. Ибо они — тоже пара.
Наверняка удрали из дома. С целью спасти свою несчастную любовь. От беспощадного гнева суровой родни.
Подробнее Ирия не расспрашивала. И так ясно, что Клод — брат очень понимающий. Возможно — под влиянием собственного тайного романа.
И теперь двое разместятся у какой-нибудь очередной вдовы. А третий — в усадьбе Криделей. Поближе к своей Ирэн.
Почему же так кошки скребут на душе? Кому плохо⁈ Эйде? Иден? Чарли?
Кому еще? Кто у Ирии еще есть?
С неба нагло пялится полная злая луна. Та, что не прощает не желающих дрожать. Перед ней.
И теперь сумрачное светило ночи пронзительно глазеет в окно. На вязальные спицы — в ловких руках Катрин.
Луна сияет. Спицы ловят блики солнечно-золотистых свечей…
Ирия прочла абзац «Сказания о битве Северной Ведьмы и Южного Колдуна». В пятый раз.
И подняла глаза на герцогиню.
А та вдруг отложила рукоделие.
— Мне тоже неспокойно, Ирэн! — вздохнула Катрин. Поколебав хрупкое пламя ближайшей свечи.
Странно — свечи и луна мерцают почти одинаковым бледным золотом. Сейчас.
Но свет одних успокаивает. А другой — вселяет темный потусторонний ужас. Не зря ей поклонялись суеверные предки…
Катрин после известия о спасении сына больше не напоминает тень самой себя. Но это еще не значит, что и не тревожится.
Герцогиня жестом указала Ирии на скамеечку у ног.
Лиарская беглянка с радостью пересела. Катрин — не старый герцог, рядом с ней — тепло. Медово-золотистые свечи — это не луна.
Тепло. Но почему-то грустно. Хоть грустить и глупо. И бесполезно.
Прошлого не вернуть. И не изменить. А значит — Карлотта никогда не станет такой, как Катрин. Как Ирии не превратиться во вторую Эйду.
Зато Эдвард Таррент был замечательным отцом. В отличие от Ральфа Тенмара. Всё сразу получить нельзя, это — непреложный факт и суровая реальность. Но всё равно — грустно.
Катрин привлекла девушку к себе. И замерла, перебирая ее отрастающие волосы.
Герцогиня могла сидеть так и полчаса, и час. А лиаранка закрывала глаза и представляла… Нечего тут стыдиться. И не предательство это никакое. Катрин — много старше Карлотты. Но бабушкой-то Ирии она могла быть. По возрасту. Хоть приемной…
Глупая ты девка — как грубо, но верно сказал Джек. И мало тебя жизнь учила. Как брошенный котенок норовишь поскорее найти нового доброго хозяина.
Эх, ты! А еще беглая государственная преступница в розыске!
— Спеть? — едва слышно прошептала Катрин.
— Спойте! — с готовностью согласилась Ирия.
У матери Анри хороший голос. У него самого когда-то был — тоже. Катрин рассказывала…
Вот только ее песни обычно очень грустны. Как и сейчас.
Горький ком подкатил к горлу…
— Ну развели сырость, две дуры-бабы! — Герцог Ральф Тенмар ввалился, как обычно — без стука. — Ладно — ты, но девку-то чего до слёз довела?
— Я сама… — Ирия быстро сморгнула горько-соленую предательницу. И в самом деле выкатившуюся из уголка глаза.
— Сама она! С завтрашнего утра будешь на час дольше железками махать. Глядишь — лишняя дурь и выйдет. А сейчас пойдем-ка — письмо поможешь написать.
— Письмо? — подняла удивленный взгляд мать воскресшего сына.