--Здорова будь, бабушка! – Громко, как с глухой поздоровался он. На что последовал лишь хриплый вздох. Тогда деловито подошёл Фёдор и легонько оттолкнув Сафрона, приблизился почти впритык к болящей. Его действия несколько обескуражили молодого человека, особенно, когда такой доселе жизнерадостный щёголь, стал что-то нашёптывать бабке в самое ухо, совершенно не брезгуя таким её обескураживающим видом и запахом. Лицо весёлого до селе щёголя стало не то что серьёзным, оно стало угрожающе властным. Даже с небольшого расстояния расслышать его слова не удавалось: толи из-за шипящего проникновенного шёпота, толи он говорил на каком-то совершенно непонятном языке, но как ни странно старуха вполне понимала, чего от неё желают. Она, то закрывала глаза, то вновь их открывала, а то начинала морщиться как от сильной боли.
--Ты лежи, лежи голубушка. Устала от забот, да хлопот бесконечных, от болезней, да напастей разных. Ежели слышишь меня, то глаза приоткрой, взгляни на белый свет. Хочешь ли, милая, чтобы я тебя на ноженьки поставил? – Старуха, едва приоткрыв глаза, немного повела ими в сторону, давая тем самым понять, что не желает избавляться от своих напастей, из рук Фёдора. Её лохматая голова, было, совсем отвернулась к печи, оголяя безупречно на лысо вытертый затылок.
--Вот ведь глупая старуха?! – В сердцах крикнул Фёдор и отошёл, едва сдерживаясь, чтобы не продолжить ругань. – Видал таких? Ей ни здоровья, ни долгих лет не нужно.
Тогда снова подошёл к ней Сафрон, и слегка подул в лицо старушке. Морщины, словно волны по воде прошлись мелкой рябью, наполняя хоть и слабой, но жизнью, болезненное существо. Выцветшие глаза ожили, в них промелькнула искорка страха. На какое-то время старуха осознала действительность и ухватила молодого человека за руку. Она с такой силой прижала её к своей груди, пытаясь предупредить о чём-то, но всё же вялые губы смогли сложить только одну фразу похожую на: «Спаси детку». После чего отпала на своё тряпьё и тут же представилась. Бывший монах закрыл страдалице глаза и только после этого отошёл в сторону.
--Опоздали мы. – Только и смог он произнести на выдохе.
--Ну, чего теперь? Двинем дальше? Нам здесь без людей делать нечего. – Холодно отозвался Фёдор.
--Так ведь покойница же на наших руках приняла смерть? Почитать молитвы, да схоронить всё одно по-людски надобно. Мы же последний вздох от неё приняли, значит, обязаны и в последний путь проводить.
--Раз ты так считаешь, то и выполняй по своей совести – моя мне ничего по этому случаю не говорит. Если за каждым так смотреть, то никаких сил не хватит. Тем более, что деревенька эта на бывшем волховском капище нагромождена была. Может, и не православная она вовсе была. Мы лучше дальше по деревне двинемся, а ты давай, действуй, к вечеру тогда к тебе подойдём.
--Ты же к ней в притирку подошёл, а креста на шее и не разглядел. Не пойму я что-то целей твоих странствий… - Было вспылил Сафрон, но тут же, взяв себя в руки, стал готовить старушку к отпеванию.
Мне стало как-то не по себе от благочестивых намерений монаха. В моём понимании он, конечно, был прав, но готовить покойницу к могиле, мне почему-то не очень-то хотелось и самому. Приоткрыв, однако, завесу того, чем дышит и живёт этот красавец, хотелось посмотреть, что заинтересовало его в соседних домах. Для этого я постарался отделиться от Сафрона и, словно приросшая улитка, отклеивался от него довольно долго, стараясь при том не слушать его мыслей и не переносить на себя таких понятных и щемящих чувств.
Едва догнав свой следующий объект, я постарался также со всего размаха прикрепиться к Фёдору, как и к предыдущему, но леденящий душу холод поначалу откинул моё сознание далеко от щеголеватого странника. Упорства в своём любопытстве мне было не занимать, потому, как только вновь я оказался рядом, постарался вцепиться со всей силой, на которую только был способен. Загруженностью мыслей или тяготами совести, новый мой объект особенно не страдал. Он словно пустой холодный колодец — был тёмен и глух.