--Не-е-ет! – Взвыла женщина. Она соскочила с коня и встала напротив дочери. – Я проклинаю этого человека. Не будет у него ни погребения, ни человеческого облика. Обрекаю его на вечное скитание во времени бестелесым, вечно тоскующим странником. – На этих словах она выпустила пучок красного света, который постаралась остановить Анюта. Её зелёный световой щит осыпался, пропуская мощный напор красного.
--Неужели ты не знаешь, что значит любить? – Взмолилась измученная девушка.
--Я? – Эти слова подкосили Марию, ударив сильнее тысяч молний. – Я? Знаю лучше всякого. Она до сих пор живёт во мне жгучей мучительной болью. Её потеря не даёт мне быть ни свободной, ни живой, ни мёртвой.
Обмякшая, бледная женщина села на снег и, уронив голову, медленно раскачиваясь, стала словно нараспев, для самой себя, тихо причитывая рыдать.
--Я всегда была одна, всю свою горемычную жизнь. Со мной нельзя было оставаться никому, кого я любила. Сначала мама, за ней Сафрон, потом ты, моя милая, а я была готова на любые жертвы. Я верила, что Господь меня не оставит. Даже сейчас, я стараюсь не ради себя. Мне за тебя страшно. Плохо тебе среди людей придётся. – Она подняла глаза в чёрное небо, усыпанное яркими огромными звёздами и прозрачные слёзы, застывшими каплями, остались на вымороженных щеках. – Никому я в этом мире не нужна. Хоть Ты меня прости. Ведь лично мне никогда от Тебя ничего не было нужно. Впервые в жизни я хочу для себя. Если бы только было возможно, то в эту минуту, я превратилась бы в тень, а ещё лучше в птицу, которая вечным странником ни на шаг не отлетала бы от Сафрона.
Моргнув, одна из звёзд, стремительно упала, оставляя за собой жёлтую яркую россыпь. В ту же минуту отец и дочь увидели чудо. Уже большая, неведомая птица, а не хрупкая женщина, сидела перед Анютой. Взмахнув сильными крылами, она набрала высоту и исчезла в усыпанном звёздами небе. Трифон, заворожённый волшебным превращением стоял, не смея сдвинуться с места. Вскрик дочери вывел его из зачарованного оцепенения.
--Папанька, что же это? – Не веря своим глазам, она пыталась рассмотреть следующее зрелище.
Трифон с ног до головы превращался в прозрачное приведение, которое не только не оставляло следов, но и стоять толком не могло. При каждом повороте он взлетал, пытаясь ухватиться за ветви дерева.
--Проклятие, оно и вправду действует. – Шептала Анюта.
Надменный Фёдор, появившийся как всегда не во время, обескуражено хлопая глазами, не знал, на чём в данном случае можно было «погреть руки». Агаша, спешившая на громкий призыв отчаявшихся людей, появилась в след за Фёдором. Она тут же подошла к Анюте, стараясь хотя бы успокоить девушку, обнимая и горячо шепча что-то ей на ухо.
--Жаль. Не тот день она выбрала. – Смакуя каждое слово, подал голос Фёдор. – Равностояние у нас, правда, Агаш?
--Ошибаешься, в великое Рождество - Благодать наступает, потому и бессилен ты в эту ночь.
--А она смогла. Глянь, как муженька своего бывшего припечатала, в обычный день так не сможет получиться, а в этот и подавно никому ещё не удавалось. Сильнейший род – сильнейших потомков выдаёт. Жаль, при жизни отказалась больше иметь детей.
--Уйди отсюда, тебе здесь делать уже нечего. – Рассерженная Агаша, угрожающе надвинулась на колдуна, как на шкодливого подростка.
--А мне ничего теперь и не надо, Трифон со своим проклятием обречён, и никому теперь его не вытащить из вязкого болота зависимости нашей бесконечной над ним власти.
--Это ещё почему? – Насторожилась Анюта.
--Всё призрачное и тем более, проклятое – нам принадлежит. Твой батюшка ни разу не покаялся о содеянном, и в грехах погряз, не веря в возмездие, потому оно его и настигло так беспощадно, что поправить уже невозможно. Пусть теперь трепыхается, а на наши зовы летать станет, потому, как душа у него больше никому не принадлежит, даже ему самому, и теперь никто его дальнейшее назначение разрешить не сможет. На что подвергнет суть самого призрака, тем и станет, ну а мы лишь для себя и используем.
--Спешишь больно. – Пропуская через себя порывы ветра, заметил раздосадованный Трифон. – Пока не твой верх, а её, значит, неизвестно куда вывести её отчаяние может.
--Вона как заговорил! Тогда растолкуй, как среди народу будешь жить, когда корчившимся от голода по ночам к соседям за их жизнями, словно разбойник, ходить станешь? На дочку свою ещё понадейся, так её первую камнями досмерти и забьют, а уж поверь мне, ради такого сам лично расстараюсь.