Заплаканная Глаша, собрала узелок с едой, да на первое время тёплыми вещами, стала провожать свою ненаглядную дочку из барской усадьбы. Груша же наоборот, по своему обыкновению была счастлива и весела. Она радовалась тому, что теперь редко станет видеть ненавистную хозяйку, что сможет жить так, как сама считает нужным без её злобных замечаний и оплеух. Выслушав последние наставления и причитания матери почти у дороги, она с лёгким сердцем и в приподнятом настроении покинула не ласковый для неё господский дом.
Утро занялось со светлого и пока ещё раннего, но уже холодного рассвета. Солнце в этот день не показывалось через серые наволочные облака. Холодный промозглый ветер нагонял мелкий нудный дождь. Лишь к обеду немного разветрело к приезду долгожданного Глашей барина. Он вернулся вместе со старым Пахомом в довольно приподнятом настроении и потому, выслушав причитывания старой дворовой женщины, отпустил ее на помощь обустроиться дочери. Глаша собрала наспех кое-какой еды и не медля ни минуты кинулась к бывшему своему дому. Только она ступила на порог своей избёнки, сердце холодно сжалось и заныло от нехорошего предчувствия беды. От возбуждённого дыхания, вызванного быстрым шагом, шёл пар с порога, на котором она стояла, боясь переступить, почти до самой печки. Домишко не протапливавшийся вовсе встретил растерянную мать устоявшимся холодом и полуразрухой. Осторожно, боясь сделать хотя бы какие-нибудь предположения, бедная женщина сошла с порога, и на всё село тут же раздался пронзительный душераздирающий вопль горем убитого человека. В нём было столько горечи и безысходности, что невольно люди стали собираться в давно нежилой дом. В ней так и сидела прямо на полу, не помнящая себя от горя женщина, гладившая растрёпанную голову молодой, крепкой на вид, мёртвой девушки. Что произошло с пышущей здоровьем, молодой Грушенькой для всего села так и осталось загадкой.
Ещё одно утро прервало события тех лет. Мне, по установленному порядку, полагалось идти спать. Потому, не нарушая правил, едва передвигая затёкшими ногами, я отправился ложиться. Ночные доглядки выматывали и высасывали силы лучше, чем будучи студентом разгрузка вагонов. Глаза сами собой захлопывались, и я, не просто засыпал, а проваливался в глубокий мягкий сон без сновидений. Как засыпал, так и просыпался, будто во мне за это время установили будильник, в одно и то же положенное время. Но, если быть честным самим с собой, то слишком сильно хотелось увидеть продолжение, да и разобраться, наконец, в этой непонятной истории, которая почти каждый день преподносила всё новые и новые сюрпризы и задавала всё новые и новые загадки. А для того требовалось досмотреть всю его историю, затем и ломать голову, чем можно помочь своему такому далёкому, но как на поверку оказалось, родственнику. Потому не столько хотелось есть, как я ждал появление Трифона, который не особенно долго заставил меня мучиться ожиданием. Только он протянул свои холодные огромные ручищи и они сошлись с моими, видение понесло меня вновь в такие далёкие, давно забытые времена, что просто захватывало дух.
Растрёпанная Глаша с пустыми глазами сидела на лавке за не разобранным ещё от поминок столом в жарко протопленной избе. Машенька скоблила лавки и старалась разом убрать со стола остатки еды и довольно бесхитростную посуду. Неприученная к разным утешениям и уговорам, она, только подходя ближе к своей благодетельнице, тяжко вздыхала. Горем убитую женщину она понимала и жалела всем сердцем, только словами выходило как-то коряво и жёстко, потому и предпочитала больше помалкивать, да не оставлять наедине с собой. Зная разрушительную силу, спящую в ней, Маша попыталась употребить её во благо. Подойдя совсем близко к Глаше, девушка постаралась горем пробудить в себе такую тоскующую жалость, что наверное немного переборщив, стала задыхаться от навалившегося горя. В таком состоянии она поднесла свои руки к голове почти безумной женщины и ощутила такую же смертельную тоску, которая словно стоячее болото засасывало разум и душу бедняжки. Она попыталась выпустить это всё наружу, как бы прорубая небольшое окно прямо в мутной голове, чуть высунувшейся из тела благодетельницы. Поток злобы и обиды так сильно ударил её в грудь, что бедная девушка, едва не упав, зацепилась за стол, да так и осталась стоять, пока не пришла в себя. Ясность в голове и глазах пришла постепенно, причиняя новые тошнотворные мучения. Машенька, сильно уставшая присела рядом с Глашей, переводя дух.