--Кузьма-то приходил что ль? – Вдруг спросила женщина.
--Приходил, сказал, что ещё придёт, чтобы избу хоть немного подлатать.
--Врёт поди, теперь ему это всё незачем. – Спокойно подвела итог Глаша.
--Да кто его знает, может и не врёт. – Стараясь прийти в себя, в тон ей ответила уставшая и измученная Машенька.
--А ты со мной жить не забоишься? – Вдруг, не с того не с сего спросила хозяйка, пристально посмотрев, на выращенную ею девушку.
--Почему такое спросила? Ведь мы же с тобой и раньше сюда приходили, даже ночевать оставались, правда, давно это было.
--Я очень рада, что ты со мной останешься.
--Только вот барыня тебя сюда не отпускает. Велит, чтобы зиму у неё отработала, а там посмотрит, как поступить. Без твоего догляда не хочет в зиму господский дом оставлять. Да и новую девку к тебе пристроить надо, чтобы всему научила, да потом и на покой сможешь уйти.
--Это не барыня, глупенькая, а барин поди так меня на ноги поставить решил. Ведь не зря же говорят, что работа и калечит, но и лечит. Что ж теперича поделаешь, жить-то как-то надо.
--Можно я с тобой ходить стану, а потом и останусь здесь? – Ещё раз переспросила Мария.
--Сказала же. Мне, да и тебе – горемычным лучше сей час друг дружку держаться. А за барина не переживай – выспрошу у него позволения сюда жить отправиться, да в его доме не остаться.
--Вот спасибочки. Я, как только сюда пришла, так тебя самую первую и увидела и словно хвостик за тобой повсюду ходила, а ты словно родную жалела. Ты только не гони меня от себя, а я, так и вовсе от тебя никуда не уйду. За место матери ты мне всегда была, так на том и осталась.
--Вот и хорошо. На том и порешим, значит. – Уговорились между собой две обездоленных души.
Белый пушистый снег покрыл всю землю, показывая прелести зимы. Трескучие морозы отступили и зимнее, такое иногда яркое и ласковое солнце радовало всех своим теплом, прибавляя настроения особенно весёлой детворе. Люди в самых лучших нарядах степенно шли в церковь, радуясь чистому и самому счастливому празднику Рождества. В такой день всегда хотелось верить только в самое, что ни на есть светлое и хорошее. Машеньке всегда в такой день мечталось о чудесном избавлении её от сиротской доли, да своей и только своей, тихой семейной жизни с мужем, похожим как две капли воды на отца Сафрона. Вот за такими мечтаниями и застала Глаша свою Машеньку в девичьей.
--Я нас с тобой выспросила у барина на праздничек домой сходить, да там, в тишине и покое отпраздновать. – Старалась, как можно сдержанней произнести запыхавшаяся женщина.
--Что же это, Кузьма всё-таки сдержал обещание? – Обрадовалась Мария.
--Приходил, да и сам барин ему на подмогу мужиков присылал, да доски, оставшиеся от постройки сарая. – Проговорила женщина, полностью отдышавшись.
--Вот и хорошо. – Обрадовалась девушка и стала торопливо собираться домой с уже родным и близким ей человеком.
Кузьма сдержал слово, данное в день похорон. На сколько позволял дом и полученные материалы, он мастерски, со смекалкой подошёл к этой работе. Чувствовалось, что не просто так он обронил обещание, а именно хотел помочь, потому с душой подошёл к восстановлению заброшенного жилья несостоявшейся родственницы. От крыши до маленькой ступеньки крыльца чувствовалась забота и участие умелых рук. Переложенная печь, будто радушная хозяйка, приглашала прилечь на широкую и удобную лежанку. А небольшой и новый стол так и манил погладить рукой, ощутить его ровную и гладкую поверхность. Широкие лавки, два добротных табурета ещё пахли деревом и новизной. Так что, затопив печь, и почувствовав тепло своего дома, двум сиротливым одиночкам стало уютно и радостно. Принеся из церкви немного ладана, да окурив небольшое жилище, они присели за праздничный стол, приготовленный в господском доме, да перенесённом на новоселье в этот, полученный подарком от старого господина и хозяина. Еды для двоих было слишком много, потому Глашенька со своей приёмной дочкой сидели в нерешительности от того, с чего бы начать угощаться. За эти несколько месяцев они научились молчать друг с дружкой так тепло и дружно, что некоторым не удавалось за всю жизнь так говорить, понимая друг друга. Их объединяло не только горе и общее сиротство на двоих, но и доброе, давно зародившееся чувство любви матери к одинокому ребёнку, так и любовь появившейся пусть не к родной, но всё же доброй и участливой женщине, заменившей, может, даже не особенно желая этого, мать.