Элиос помнил, какой шум стоял на том корабле, сколько криков отчаяния он слышал, сколько боли и сколько крови видел, но здесь, в двухстах метрах от берега, была только тишина, изредка перебиваемая необычайно странной высоты волной. Безмятежность моря или же бесконечный океан… он даже не замечал тех жалких пары сотен людей, которые погибли в первые полчаса битвы, утянул на дно, как утягивает нечаянно выпавшие из кармана монеты.
Казалось, не было ничего в этом мире больше и спокойнее моря и нет ничего меньше и безжалостнее человека. Сидя в высоких зарослях и глядя на гавань, Элиос не сочувствовал тем беднякам, которых разрубали на куски рыцари, обнаруживавшие, что какой-то дезертир смог добраться до берега. Эту жестокость Элиос воспринимал, как нечто далекое, как нечто, что разделяют миллионы веток, утаивших в себе одного из таких беглецов. Это был иной мир, участником которого Элиос не был и быть не собирался. Но где-то там, среди той жестокости, отделенная сотней миль и сотней полей была Лиса, которая наверняка ждала возвращения Элиоса. И только ради одной мысли, что Лиса ждет его, несмотря на то что прошло уже полгода, ради одной возможности, стоило выбраться из укрытия и попытаться вернуться к ней.
Элиос снял всю одежду, доспехи утопил в бесконечной соленой воде, остальное развесил на ветви деревьев и ждал, пока все высохнет.
Час за часом он наблюдал за битвой, что происходила в пятистах метрах от берега, изредка доносился чей-то отчаянный вопль, изредка очередной предатель пытался выбраться на берег, но ему не позволяли.
Если бы Лиса увидела, что стало с рукой Элиоса, наверняка бы отколотила его, а потом бережно наложила бинты. Она всегда так делала: когда Элиос отбивал молотком пальцы, когда едва не отрезал себе полруки во время заточки ножа, когда промахнулся лопатой и попал себе по ноге, когда в импровизированной кузне сжег бровь и опалил щеку… Лиса всегда громко ругалась, то ли от того, что не могла вынести такой глупости, то ли от страха, что в следующий раз случиться что-то похуже, но после девушка всегда бралась за раны Элиоса и чуть мокрыми глазами обрабатывала каждую царапину. От нее было невозможно скрыть даже маленький порез. Даже синяк на внутренней части ладони, она запомнила каждый миллиметр тела Элиоса и, словно, ухаживая за последней в мире розой редкого фиолетового цвета, каждый день проверяла все ли с ним в порядке.
Взгляд Элиоса не был прикован к какому-то определенному объекту – блуждал среди бесконечного пространства, различая то голубые, то красные оттенки. Одежда высохла, она всегда сохнет быстро во время палящего солнца, которое встретить можно только на берегу моря. Элиос оделся, еще раз осмотрел все, что было вокруг, еще раз убедился в том, что это не розыгрыш Лисы, а затем, потерянным шагом побрел сквозь густые заросли. Он не знал, куда они его выведут, но лишь бы подальше от этого места.
4
Месяц за месяцем Элиос скитался по прибрежным деревням в поисках укрытия. Но местные, только лишь увидев его одежду – одежду, говорящую, что на их пороге дезертир, отказывали и угрожали позвать рыцарей. Некоторые не останавливались на угрозах, тогда Элиосу приходилось убегать и неделями скрываться в лесах. Жизнь стала адом, похоже это была расплата за исполнение мечты, или же испытание воли, которое обычно проходят до того, как становятся великими, но Элиос пропустил этот этап, поэтому отдает долг судьбе сейчас.
С каждым днем мысли становились все мрачнее, надежда снова увидеть Лису таяла, медленно, но безвозвратно, как тает снег с наступлением весны. Пару раз Элиос даже задумался о том, чтобы вернуться к тому берегу и снова взобраться на корабль, а дальше верить в благосклонность высших сил. Но ни одна небесная душа не стоила души Лисы. Никто в мире больше не смог бы сказать Элиосу слова, которые Лиса говорила каждый день, точнее, никто бы не смог сказать их как она. Элиоса бы никогда не назвали художником, если бы он, подобно другим великим, не умел чувствовать чужие эмоции, не умел читать чужие мысли, но он умел, и твердо знал, что нет людей подобных Лисе. По крайней мере в этом мире.