Он снял с повозки несколько холстов, расставил вокруг них краски, положил на каменную дорожку кисточки, затем кинул шляпу за холстами так, что она была видна всем прохожим, идущим с рынка, и стал ждать. Множество людей бросало на художника любопытный взгляд, люди останавливались, чтобы поглядеть на пустые холсты, но после всегда уходили. В тот момент Элиос начал сомневаться в своей гениальности и подумал, что подражать бардам дело гиблое, видимо, они маги, которые своей музыкой заставляют деньги самостоятельно прыгать в шляпу. Но все было не так просто. Немного поразмыслив, Элиос понял, что барды сначала играют песню, а только потом ждут прибыль, иначе говоря, показывают товар лицом. Тогда Элиос достал из повозки картину, которую рисовал во время грозы и выставил ее на всеобщее обозрение. Количество любопытных глаз выросло в двое, но все же люди так и не решались попросить Элиоса что-нибудь нарисовать.
В тот момент юноша впервые задумался о том, что насколько сильными бы ни были эмоции от этой картины у ее создателя, другие никогда не испытают того же. Можно сколько угодно описывать свою душу третьим лицам, пытаться погрузить их во все тонкости и донести каждую, казалось бы, немаловажную истину, другой, даже при абсолютном желании узнать художника, не сможет испытать те же чувства. Скорее всего он был прав. Никто не поймет тебя так, как ты сам, никто не захочет залезать в твою шкуру, потому что у него есть своя. Какой бы старой и прогнившей она не была. Свой опыт дороже чужого помноженного на три – вот святая истина, которую никто бы не решил отрицать. Тогда-то Элиос и понял, что платят бардам не за их чудесную музыку, а за старания, которые они приложили к написанию песни. Ведь старания увидеть и понять можно, а душу, которая смиренно плавает в музыке – никогда.
Элиос понял это, но не смирился, никогда бы не смирился. Художник до смерти будет верить в чудеса и добро, иначе он бы никогда не назвал себя художником. Но некоторые выводы Элиос сделать успел, а потому, схватил кисточку, открыл краски и устремил взгляд в сторону рынка. Он запомнил лицо каждого торговца, какого смог разглядеть, запомнил в каком положении находится их товар, а после обратил внимание на то, с какой интенсивностью собаки вокруг виляют хвостом, затем определил хвосту наиболее удачное положение и запечатлел это в своей картине. Больше его не волновали взгляды прохожих, еще меньше его волновало их внимание и желание подойти, он жил в своем творении, часть души отдал кисти, часть вложил в краски… Именно тогда, когда Элиос наплевал на всех, к нему обратились.
- Извините! – сказала дамочка, гуляющая со своим возлюбленным под руку.
Поначалу Элиос даже не услышал этих двоих, только когда его потрясли за плечо, художник очнулся от транса и ответил:
- Да, что вы хотели?
- Вы не могли бы нас нарисовать? – улыбнувшись, сказала девушка.
Элиос все еще обдумывал какого цвета нарисовать яблоки на прилавке ближайшего торговца: зелеными или красными…
- Мы заплатим. Две серебряные будет достаточно?
Элиос не услышал и этого, лишь подсказал в какую позу парочке лучше встать, взял новый холст и принялся рисовать.
Пятнадцать минут те двое стояли неподвижно, пока Элиос, периодически выглядывая из-за холста, усердно прорисовывал черты лица юноши и его дамы, после он легким движением повернул готовую картину, и девушка вскрикнула от восторга. Она схватила картину и начала кружиться с ней, все показывая детально точную копию своего лица парню.
Они ушли. А через двадцать минут Элиос увидел в своей шапке целых три серебряных монеты, чему очень удивился. На три серебряных можно было купить еще три холста и немного еды, так что художника такая возможность порадовала, правда он до сих пор не понимал, откуда в его шапке взялись деньги.
Глядя на эти три серебряные монеты, Элиос задумался о сути денег: их создание предзнаменовало конец бартера, начало полноценных торговых отношений. Теперь каждый знал что и сколько именно стоит. Но из любого правила найдется исключение, в случае с деньгами: люди не могли придумать денежные рамки искусству. Оно всегда либо стоило много, либо не стоило ничего. Но по каким критериям оценивать никто не знал, не знает и вряд ли когда-нибудь узнает. Это просто-напросто невозможно, ведь если когда-нибудь произведению искусства дадут оценку, не субъективную, а обозначенную определенными рамками вроде конкретного стиля, влияющего на стоимость картины или рукописи, использованных приемов… Стоит только придумать шаблон оценки искусства, как последнее перестанет являться таковым. Если есть шаблон, значит можно повторить. А настоящему произведению искусства свойственны такие эпитеты как неповторимый, невообразимый, неподражаемый… Иначе говоря в мире при отсутствии шаблона, какие есть у изготовителей колес для повозок, где указаны размеры внешнего и внутреннего диаметра, никогда не появится двух одинаковых картин, скульптур или книг.