Немец заулыбался.
- Больше так ни-ни! – сказал он и козырнул на прощание.
После такого конфуза до Берлина дама ехала молча.
В Берлине мне нужно было провести целый день. Вначале я зарезервировал место до Парижа на Зообанхоффе, а потом пошел в центр Западного Берлина. И вот увидел бомжа, дрочащего, глядя на Патрисию Каас. Я тогда и не догадывался, что пройдет девять лет, и я буду мучить Каас вопросами о футболе. Она приехала с концертом в Петербург, и мы питерские музыкальные журналисты, решили поиздеваться над этой вечной невестой: перед пресс-конференцией договорились задавать ей вопросы не о ее творчестве, а о футболе и футболистах: «Следили ли вы за чемпионатом мира по футболу?», «Что вы испытали, когда сборная Франции завоевала чемпионский титул?», «Знакомы ли вы лично с футболистами?», «Как вы думаете, Зидан хороший любовник?», «Почему бы вам не выйти замуж за футболиста?». Продюсер Каас был шоке! Он махал руками, делая знаки ведущей, чтобы она передала микрофон в другой конец зала. Сама Патрисия тоже была в недоумении. Если бы знала, какое впечатление в юные годы она производила на бездомных шизофреников Западного Берлина!
В середине дня меня приспичило сходить по малой нужде. Делать это на улице я не хотел – неудобно. Из иностранной валюты у меня были только французские франки – 1800 франков стофанковыми купюрами. Менять их я не хотел, а туалеты платные. Я подумал, что советская мелочь - хороший сувенир для немцев, и вошел в один из туалетов. Вслед за мной вошел охранник в косухе, темноволосый, похожий на итальянца. Он что-что спросил меня по-немецки, но я и так понял, что просит заплатить за посещение.
- Их нихт хабе дойчемарк. Их хабе французишен франк, - сказал я, достал из кармана несколько монет по десять и пятнадцать копеек и протянул парню: Даст ист сувенир фюр дих.
Он состроил недовольное лицо и указал мне на дверь, но монеты взял. Я подумал: «Неужели ему жалко, если кто-то сольет бесплатно? Ведь кто он сам, если сидит на страже сортира? Явно он не из тех, кто преуспел в этой жизни».
Восточный Берлин тогда напоминал наши города в середине 90-х, на Александр платц образовался огромный рынок, везде продавали кассеты, плееры, было много молодежи бунтарского вида в косухах.
Чтобы убить время я катался на верхнем метро, благо, имея транзитный билет, мне не надо было платить за проезд. На какой-то станции со мной попытался заговорить усатый мужик средних лет, он был пьян, сидел на скамеечке, ожидая поезда. Я сказал, что плохо понимаю по-немецки, что я из России.
- А руссиш! – пробурчал он и протянул мне бутылку шнапса. Было холодно, а я целый день шлялся под открытом небом, продрог, поэтому я с удовольствием сделал глоток, и этого хватило, чтобы я немного опьянел. Мужик протянул мне ГДРовский пфенинг и как-то сокрушенно произнес: «ДДР – капут!»
Вечером я наконец сел в поезд до Парижа, в сидячее купе. Моими соседями оказались американская девица - бесформенная, коротко стриженная, в очках, пожилая немка, французская молодая пара и рыхлая немка средних лет то ли и с дочкой, то ли с внучкой.
Со мной попыталась заговорить пожилая немка. Она была из ГДР и немного знала русский. Она рассказала, что после объединения жизнь в бывшей ГДР стала хуже, заводы не работают. Я ей, как мог, вставляя немецкие слова, рассказал ей о ситуации в Советском Союзе, о талонах, карточках. Наш разговор слушала немецкая дама, которая ехала с девочкой. Она была из Кельна. Пожилая немка вышла часа через два, на территории бывшей ГДР.
Потом со мной попыталась заговорить американка, которая до этого слушала плеер. Видимо, устала слушать. Она сказала, что она студентка, что едет во Францию учить французский, и что сама она из какой-то американской дыры, название которой я забыл.
Она была дружелюбна, и я подарил ей значок с ленинским профилем.
- О, сенкью! Ит из бьютифол!
Я был уверен, что она знает, кто на значке. Но нет. Она не знала.
- Ху из?
- Ленин, - в моей интонации было сплошное удивление вопросом.
- Ху из Ленин? – спросила американка, и тут я понял, что разговоры самодостаточности американцев не лишены основания.
- Ленин – из рашн Джордж Вашингтон. Айдестенд?
- Ес, - заулыбалась американка.
Выходя в Кельне, та женщина, что ехала из Берлина с девочкой, оставила для нас на столе бутерброды.
- Ессен бите, - сказала она мне.
Я был очень благодарен этой доброй женщине, я не ел с прошлого вечера. Ни крошки целые сутки! Только глоток шнапса. Но все испортила откормленная американка. Как только женщина с девочкой покинула купе, она развернула сверток, достала булку, разрезанную пополам и намазанную внутри паштетом, расщепила ее, понюхала, состроила гримасу отвращения и произнесла: «Фуууу».