У нас не было своей квартиры, потому что демократические власти заморозили очередь на жилье. Мы внесли деньги в долевое строительство, в компанию «Невский простор», а она, компания эта, намеренно обанкротилась – и плакали наши денежки. У нас не было автомобиля, и мой сынишка каждый день ездил в детский садик на метро: от «Проспекта большевиков» до «Приморской». А в это время бывшие комсомольские вожаки, вроде Миши Ходорковского, на залоговых аукционах за гроши скупали месторождения нефти, те месторождения, которые разведывали коллеги моей мамы, она всю жизнь проработала в геологии, во Всесоюзном геологическом институте. Справедливо это, а?
Может быть, я лузер, неудачник, и меня гложет зависть? Может быть, прав был один модный фотограф, когда в 90-е после разговора со мной вынес вердикт: «Жвания – он по жизни бедный»? Сейчас у меня есть квартира, скромная, конечно, но купил я ее на свои деньги, если бы у меня были водительские права, я бы давно приобрел автомобиль, не «Мерседес», естественно, но и не «Жигули». То есть вот он я – типичный представитель путинского среднего класса, успешный журналист провинциального масштаба. Но как только я вспоминаю, как моя жена и сын шли тогда сквозь вьюгу, во мне вновь закипает ненависть. Я еще не выполнил свое обещание - не отомстил.
Правозащитники, диссида, Елена Боннер, Сергей Ковалев, а также их приспешники, те, что читали, обязательно – за ночь, «Доктора Живаго», отпечатанного на машинке, - вся эта шайка вызывала у меня отвращение. Либерализм имеет право на существование, я не спорю. Но от русского либерализма почему-то всегда исходит фекальный запах предательства. Меня раздражали плоские размышления либералов о родстве коммунизма и фашизма. Я допытывался у них: «А как быть с преступлениями против человечности, совершенными западными демократиями?». В ответ получал лишь снисходительные улыбки, ты, мол, братец умом не вышел. Недаром русские либералы воспринимаются как западная агентура, как «пятая колона».
Один вид правозащитников вызывал во мне эстетический протест: плешивые, морщинистые, с плохим зрением, словом – несвежие. Зато с огромной претензией на то, что они – «совесть нации».
Я рассказал о своем отношении к ельцинской демократии и правозащитникам, чтобы еще раз прояснить, почему для меня было неприемлемым настойчивое пожелание Тони Клиффа, Криса Хармана и Алекса Каллиникоса привлекать в организацию либералов. Лепить ядро организации из говна?
В общем, нас с Андреем исключили из тенденции «Интернациональный социализм». Дейв переехал из Петербурга в Москву, чтобы выполнять установки Клиффа. Мы стали независимыми, могли делать, что хотели, без оглядки на Интернационал или кураторов – и в это была вся прелесть ситуации. Вернулись времена АКРС. Мы стали думать, что делать дальше, как возрождать организацию.
Я собирался позвонить Янеку, но он опередил меня, позвонил раньше и попросил о встрече, чтобы обсудить личный вопрос. Я его пригласил к себе домой, точнее – в квартиру моей мамы, в район станции метро «Звездная», где зелено, как загородом. «Что-то действительно стряслось, если Янек позвонил после того, как мы полгода не общались», - решил я.
Янек приехал буквально через сорок минут.
- Что случилось?
- Пока я был в экспедиции, - Янек от волнения всегда заикался, - мне изменила жена.
- Ты уверен?
- Она сама мне об этом сообщила, как только я вернулся.
«Честная девушка», - подумал я.
- По молодости бывает…
- Но не через полгода после свадьбы и не сразу с двоими парнями! – Янек взорвался.
- Успокойся, это уже произошло….
- В том-то и дело… Как подумаю… Как представлю… Шлюха! Ей, видите ли, захотелось узнать, что такое коллективный секс!
Мне было жаль Янека, я даже боялся представить себя на его месте. Как ему должно быть больно!
- Так брось ее.
- Не могу.
- Почему?
- Люблю ее, а она умоляет простить, ноги мне целует.
«Зачем тогда все рассказала?» - мне оставалось только недоумевать.