Вот представьте: со всех сторон стук, звон, лязг, хрипы, брань. Из инструмента всё больше у рабочих грабарки, ломы, кувалды, трёхпудовые «бабы» да тачки. Гравий. Шпалы. Рельсы. Костыли.
Кругом разноязыкая мова: русская, татарская, наша малороссийская, в трёх верстах позади — болгарская, в двух впереди — и вовсе китайское лопотание: «синь-тэнь-кан лян-холосё, капитана». Вот ходей, ей-богу, жаль: уж на что у нас народ бедный бывает, а те и вовсе. Тут есть такие китайцы, у которых только одни штаны синие и сорочка, а всё остальное нужда съела. А грошей им не платят на руки: начальство кажет, что пересылает в китайский банк, потому как ходи эти сплошь должники у богатых купцов тамошних и у ихнего китайского царя: налогов за каждым за двенадцать, а у кого — и за двадцать годов скопилось неуплаченных. Вот их и завербовали на стройки: кого в Россию на Мурман и в Сибирь железку вести, а кого — сюда, в Болгарию. Выдали, ясное дело, сколько-то грошей вперёд, так ходи их семьям поотдавали: у каждого жена, детишки по фанзам бегают. Это они так кажут: «фанза». По нашему хата, значит. Многие ходи уже по-нашему выучились лопотать, жизнь-то заставляет. Половина мовы нашей, половина — болгарской. Были б они хоть православной веры, им бы в праздник, который на Покров день был, хоть облегчение было бы, а так работать пришлось. Но они даром, что не нашего бога люди, но народ хороший, трудолюбцы.
А днями, как ветку дороги соединили с той веткой, которую от Видина тянули, мы чудо-машину видели. Мимо нас проехала, с нашей водокачки в паровик себе воду набирала. Называется «бронепоезд»: попереду платформа вся в железе, на ней гармата здоровая вперед уставилась, кажуть, шестидюймовая гаюбица, за платформой вагон весь железный, с борта две полубашенки торчат с кулеметами, на крыше тоже башенка, вроде бы для обзору, потом паровик, тоже железом обшитый, а в хвосте ещё один такой же вагон и платформа простая, всякими рельсами да шпалами груженая, и не просто так, а по бортам выложена, навроде стенок: чтобы случ-чего добавочная защита была солдатам. Кажут люди, что той бронепоезд с России на пароходе Доброфлота за четыре рейса в Варну перевезли, вместе собрали да на север отправили к румынской границе: на случай австрияки нападут. Что им ту Румынию насквозь пройти по краешку: бешеной собаке сто вёрст не крюк, як кацапы кажут.
А ты, Тарас, жалей Ганну и живите тихо, не ссорься с матерью, бо она у нас в тех наймах и так высохла, як та трава в засуху: як был батько жив о нас заботилась, роздыху не зная, а як состарилась — ещё хуже стало. Хватит ли у вас хлеба и проса до новины? Не забудьте ж, мамо, як те гроши — двенадцать рублей — получите, справить Ганне чоботы: она заработала, всё лето за чужими овечками приглядая.
Остаюсь молиться за ваше здравие, обнимаю вас всех и целую. Ваш Митрий.»
Побег
Бежать с государевой каторги было непросто. Но каторжане с завидным постоянством «уходили слушать соловья» и с Зерентуя, и с копей Нерчинска и даже с окружённого со всех сторон морем Сахалина… «Глухой звериною тропою» шли они — кто неделями, кто месяцами — на запад, держа путь к далёким родным очагам или на юг, в заамурские земли, где на престоле сидел не малолетний царь Алексей, за спиной которого маячила тень грозного регента Николая, а косоглазая императрица Цы-Си, не любившая северных соседей и потому не выдававшая беглецов российским властям. Бежали матёрые воры-Иваны, бежали затурканные фраера-черти, бежали штрафные солдаты, бежали политические всех направлений и «расцветок»: от «чёрных» анархо-максималистов до «бял-чырвоных» сепаратистов «Велькой Польски од можа до можа».
Бежать с каторги было трудно. Не в пример проще казалось бежать из ссылки-поселения… Но так только казалось. Конечно, ноги ссыльных не «украшали» кандалы, да и караулили их не солдаты воинских команд, а местные пристава, к которым через день требовалось приходить, дабы отметиться, собственноручно расписавшись в толстенной отчётной книге. Однако же за каждым шагом ссыльнопоселенцев зорко следили глаза местных жителей — крестьян или казаков, повязанных круговой порукою: в случае побега поселенного в селе или станице «политика» на местную общину налагался штраф аж в тысячу рублей — огромадные деньжищи! А уж ежели в течении года, то есть срока, в который этот штраф положено уплатить, беглец не сыщется, то на общину сверх суммы штрафа налагалась пеня в размере трёхгодичного денежного содержания станового пристава. Разумеется, таёжные «аборигены» вовсе не горели желанием терять тяжким трудом заработанные рубли по милости каких-то ссыльных «варнаков» и «политиков», а вот от трёшницы или десяточки, перепадающей от полиции за участие в поимке беглецов никто и никогда не отказывался.