Отец подарил мне другое, более осязаемое чудо. У него были хорошие руки и художественное чутье, и он любил мастерить всякие вещицы. На самый запомнившийся день рождения в моей жизни, когда мне исполнилось десять лет, он сделал мне лучший из возможных подарков — мой собственный марионеточный театр. Сцена была большой, с двумя длинными портьерами из коричневого бархата, за которыми могли прятаться кукольники, и с зеленым креповым занавесом, который поднимался и опускался. Рампу освещали елочные лампочки, которые включались и выключались. Задники представляли собой прекрасно нарисованные на плотном картоне сцены: лес, деревенская улица, комната во дворце — все, что требуется в волшебной сказке. Перед задником можно было расставить замечательно соразмерные кровати под балдахинами или деревенские столы. А марионетками стали мои собственные, чудесным образом ожившие куклы. Теперь они могли ходить, танцевать и исполнять роли в любой пьесе. Мой отец подправил их деревянные головы, добавив характерные детали и краски. Он скрепил части их тел штифтами и специально вырезанными деревяшками. Он умело использовал разные штуковины из домашнего обихода: так, старая музыкальная шкатулка стала шарманкой, а кольцо от занавески — кольцом в носу быка. Собранные вместе, наряженные и заново раскрашенные, куклы были целым народом, а я — их госпожой. Теперь я могла разыгрывать свои сны наяву, на сцене; сказки моей мамы воплощались в конкретные формы.
Меня приводило в восторг разнообразие персонажей: клоун Коко и его младший брат — оба в белых костюмах в красный горошек; король Стампингема, королева, принц и принцесса; похожий на эльфа Робин Гуд в островерхой шляпе с пером; две феи с голубыми порхающими крылышками из марли, отделанной блестками; усатый шарманщик Тони, который мог извлекать из своей музыкальной шкатулки мелодию; его жена, танцовщица Розалита; их обезьянка в красной куртке; «Мамаша с пистолетом» (из одноименной песни), которая могла толкать перед собой тележку с цветами и, потянув за проволоку, стрелять из пистолета настоящими пистонами; Шахерезада, умевшая волнообразно покачивать своим усыпанным драгоценностями торсом и руками; Санта Клаус, который мог оседлать северного оленя и поехать на нем (а олень при этом махал хвостом); Бык Фердинанд и многие, многие другие, число которых с каждым годом увеличивалось.
Для меня это было ожившей сказочной страной. Правда, все кончилось тем, что мы устраивали представления только на церковных и школьных праздниках и на днях рождения у моих друзей. Отец ужасно сердился, если я ослабляла нити, или слишком их натягивала, так что марионетка повисала в воздухе, или, что было хуже всего, роняла на сцену трость для управления куклой. Однако волшебство продолжалось, и, незримо для зрителей управляя тростями и нитями, я могла творить другой мир. Наверное, все это было подготовкой к дальнейшему. То детское бурное воображение понадобилось мне много лет спустя, чтобы обнаружить неуловимые внутренние движения, соединяющие меня с иными мирами. (Но я до сих пор не научилась уверенно управлять нитями этого нового представления!)
Это относительно счастливое время закончилось, когда мы переехали в другой, ненавистный мне дом. Мне тогда было двенадцать лет. Возможно, в период перехода к юности я в любом случае чувствовала бы себя несчастной, но я всегда связывала это состояние со старым, осыпающимся, сырым домом, который стал нашим жилищем и, как казалось, вторгся в мою внутреннюю жизнь.
В последующие два года мои отношения с родителями стремительно рушились — как, впрочем, и их собственные отношения. Я до сих пор помню фрагмент сна, предвещавшего эти перемены. Моя любимая кукла Мери вдруг, во сне, стала вести себя со мной очень жестоко и подло. Я ненавидела и боялась ее. Когда я проснулась, я не могла даже смотреть на эту куклу, не говоря уже о том, чтобы играть с ней с прежним удовольствием. Я забросила ее и вскоре отправила на чердак. В конце концов, испытывая отвращение к ее треснутому лицу и скрипящим конечностям, я выбросила ее совсем. Разумеется, тогда я не думала, что Мери воплощала для меня мать, мою мать, и чувство враждебности к ней, которое в то время нарастало внутри меня. Я также не знала, что нельзя победить страх, избегая его, и что как наяву, так и во сне единственный способ победить страх — это встретиться с ним лицом к лицу и трансформировать его. В последующие несколько лет у меня было множество страхов, от которых я безуспешно пыталась убежать — до тех пор, пока радость и волшебство крылатых марионеток-фей не вернулись ко мне, принеся чувство уверенности в себе, отчасти развившееся в моей сновидческой жизни.