Сама удаленность дома обернулась для меня дополнительным бременем. Двумя главными социальными событиями в старших классах стало образование женских организаций и начало обучения бальным танцам. Я уже упоминала, что меня не приняли в женскую организацию. Из-за этого я проплакала много ночей и дней. Меня беспрерывно пытались утешить две верные подруги (с которыми я дружила еще со времен кукольных представлений). Они обещали, что на следующих выборах меня не посмеют вычеркнуть. Но танцевальные классы были открыты для всех — каждую пятницу, вечером, в течение всего учебного года. Какое же отчаяние меня охватило, когда я узнала, что из-за расположения нашего нового дома мне придется посещать ближайший из двух танцевальных классов! Ведь в него ходили почти исключительно ребята из другой, конкурирующей с нашей, школы.
Итак, я оказалась почти в полном одиночестве в обоих мирах: всю неделю я чувствовала себя в изоляции среди собственных одноклассников, а в пятницу вечером, в красных вельветовых брюках и черных лодочках, я, как правило, стояла в стороне, мрачно уставясь в пол, в то время как другие девчонки проплывали мимо меня под звуки фокстрота. И то обстоятельство, что утро понедельника начиналось с обмена впечатлениями о последнем уроке танцев, заставляло меня ощущать себя все более одинокой и все более отличной от других.
Я уходила в себя. Я писала стихи. Я стала посещать церковь (по крайней мере, там я чувствовала себя частью социального окружения). Я много читала, хотя учеба в школе больше меня не радовала. Собственно говоря, я балансировала на тонкой грани, отделяющей здоровье от умопомешательства.
Однако ситуация не была полностью безысходной. Обнаружились какие-то поддерживавшие меня силы. В четырнадцать я начала ходить на свидания, и несмотря на споры о том, безнравственен или нет поцелуй в первый вечер знакомства, и на то, что традиционное методистское воспитание требовало подавления в себе мыслей о сексе, эти свидания как-то компенсировали мои невзгоды. Оставаясь тощей, прыщавой и слишком высокой для большинства медленно растущих мальчишек, я вдруг поняла, что некоторые из них находят меня довольно привлекательной.
Примерно в это же время я начала записывать свои сны. Я не предчувствовала свою будущую работу. Был просто интерес, который вырос из рассказов матери о прочитанных ею книгах по психологии, а также из моей неизменно яркой сновидческой жизни. Я помню первый сон, который попыталась проанализировать, то недоверчивое отношение, с каким я подбирала свободные ассоциации к его символам, и озарившую меня вспышку радости, когда значение сна открылось. Ранее на той же неделе у меня было первое свидание с мальчиком из моей школы — событие исключительное. Желая скрыть свою робость и произвести на этого парня сильное впечатление, я повела себя слишком смело. В результате он отступил и потом рассказывал другим, как нахально я себя вела.
В сновидении, приснившемся после этого, — в первом сне, который я попыталась проанализировать, — одним из персонажей был губернатор. Чтобы понять символику этого образа, я решила составить длинный список ассоциаций к термину «губернатор». Несколько минут я смотрела на список и не находила в нем никакого смысла, Как глупо — никакого смысла вообще! Затем я снова взглянула на верхнюю часть листа и с удивлением перечитала первые слова, пришедшие мне в голову: «Губернатор дарует прощение». Ну конечно, именно этого я отчаянно хотела — получить прощение того парня, шанс начать все сначала! Так я поняла, что мои сны — не просто любопытный феномен, но ключ к самопознанию. Я стала бегло записывать все примечательные сны и потом, работая с ними, переживала катарсис.
Взлеты и падения последних лет юности были подобны американским горкам. Я все еще страдала и мучилась. Однако светлых моментов явно прибавилось. Моя чувствительная кожа постепенно приходила в норму. Я стала постоянно встречаться с парнем, который потом стал моим первым мужем. У меня обнаружились некоторые художественные способности. Я теперь опять училась с удовольствием. А главное, я открыла ценность уникальных качеств, присущих каждому человеку.
С детства у меня были такие руки, что, глядя на них, люди спрашивали: «Ты играешь на пианино?» Поскольку музыкой я не занималась, но подозревала, что от меня этого ждали, я испытывала смущение. В шестом классе меня трясло, когда учительница арифметики, сверкая очками, изрекла тоном обвинителя: «У кого-то из вас длинные пальцы!» Откуда я могла знать, что она намекала на присутствие в классе воришки, а вовсе не на мой физический недостаток? Я прилежно подстригала ногти и пыталась сделать так, чтобы мои руки выглядели как у всех, мне было неприятно даже в этом отличаться от других. Только заканчивая школу, я впервые отрастила ногти. И тут вдруг все стали восклицать: «О, какие у тебя красивые руки!» А вскоре, благодаря своим рукам, я стала телевизионной моделью: я снималась в рекламных роликах, перелистывала страницы бульварной прессы перед камерой, даже сфотографировалась в наручниках для обложки детективного журнала. При такой работе длинные и тонкие пальцы оказались преимуществом, и я уже не жалела, что отличаюсь от других.