В это время вернулся доктор в новом белом халате и, осмотрев меня, был поражен: «Боже мой, да у вас уже головка ребенка показалась!» Началась суматоха, доктор кричал, что надо срочно готовить родильную палату, и предлагал всем посмотреть на «женщину с курсов, которая здесь всего с десяти тридцати утра: у нее уже все раскрылось, а она ни о чем не подозревает!». Когда меня привезли в родильную палату, где собралась толпа любопытствующего медперсонала, я в первый момент оробела, как дебютантка на сцене. Меня предупредили, что надолго оставлять головку ребенка в таком положении нехорошо, поэтому я стала тужиться и в двенадцать тридцать легко родила. Оказалось, что для первых родов я побила рекорд — все закончилось за шесть с половиной часов. Вся анестезия ограничилась местной инъекцией зилокаина, когда мне разрезали промежность, а настоящую боль я почувствовала единственный раз — при наложении швов. Труднее всего оказалось перестать тужиться, когда ребенок уже начал выходить. Взяв на руки моего собственного прекрасного ребенка, я поняла, что в первую очередь должна прислушиваться к себе самой, к тому, что чувствует мое тело, к моим ощущениям. Самый замечательный специалист узнает о том, что со мной происходит, только осматривая меня снаружи. Я же знаю себя изнутри и поэтому вполне могу доверять себе.
Именно во время своей беременности, когда мне наскучила работа по дому, я всерьез начала учиться в колледже. До замужества я забавы ради прошла пару курсов по семейной экономике, но теперь стала заниматься по регулярной программе. Я была готова учиться. Выйдя первый раз замуж, я оставила ужасный дом, где провела свою юность, но моя жизнь превратилась в скучную рутину. Я думала, что смогу с радостью посвятить себя домашнему хозяйству, однако положение жены армейского офицера и наша квартира казарменного типа мне быстро наскучили. Я с жадностью ухватилась за возможность посещать курсы, рассчитанные на военнослужащих и членов их семей. Мой ум легко усваивал новые знания, и я отправилась в свое первое интеллектуальное путешествие.
На протяжении следующих нескольких лет я совмещала уход за ребенком и работу по хозяйству с усиленной учебой и безостановочными поисками. Я бывала попеременно то несчастной, то радостной, однако благодаря занятиям в колледже впервые обрела уверенность в себе. Я закончила колледж как лучшая ученица в классе, получив, кроме степени бакалавра, все возможные отличия — так велика была моя жажда знаний. Я могла в совершенстве запомнить почти весь материал — в той мере, в какой он был фактическим, статистически проверенным и доказанным. Мне хотелось впитать в себя и постигнуть все, но я не доверяла аморфному, поэтическому, фантастическому. Убедившись, что путь воображения опасен, я обратилась к науке. Только наука, в которой все проверяется четким экспериментальным путем, казалась мне надежным и привлекательным жизненным поприщем. Искусство, театр, литература хороши как развлечения, но им, как мне тогда представлялось, не хватает конкретности, обоснованности. Я понимаю, что представители других наук (математики, физики и т. д.), возможно, воспринимают клиническую психологию как «аморфную» и неточную дисциплину, — но для меня она являла собой воплощение разума, ясности и здравого смысла. Я увлеклась этой наукой и достигла в ней определенных успехов.
Собственно, потребность в контроле распространялась на все уровни моего бытия. Даже мое тело стало «жестким», скованным. Я старалась максимально избегать любых спортивных занятий и содрогалась от ужаса, когда в меня целились волейбольным мячом. Одним из проявлений этой телесной скованности были частые запоры. Я уже давно переживала внутренний конфликт, связанный с моими сексуальными ощущениями. Я по природе своей очень чувственна, и мне нравится, когда меня держат в объятиях, когда ко мне прикасаются, однако религиозное воспитание допускало подобные удовольствия лишь в самых ограниченных пределах.