Мичман Карпов сказал ответную речь прис. пов. Волькенштейну. "Каждый офицер эскадры мог бы, если бы захотел, предотвратить сдачу и должен был это сделать, т. к. только смерть могла ему помешать в этом. Мы не умерли, не затопили судов; значит, мы виноваты. Говорят, мы встретили бы противодействие во всех и в команде. Если бы это и было так, то все-таки офицеры не исполнили того, что было нужно: они были бы правы, если бы умерли под этим противодействием команды. To, что было 14-го и 15-го, было нечто совершенно разное; 14-го мы не думали о смерти, у каждого была своя работа, свое дело; 15-го мы приготовились к смерти еще до начала боя. Тот, кто говорит, что легко умирать, тому ни разу не приходилось умирать; 15-го не могло уже явиться такого порыва, который был 14-го; и у меня лично 15-го отсутствовало мужество. Когда мы узнали о своем несчастье, о сдаче, у нас явилось чувство долга и чести, но мужества и протеста не было, п. ч. мы не были теми железными людьми, какими должны были быть. Слова противодействия, слова протеста ничего не значат. Это ничто. Здесь много говорилось о мужестве, говорилось, что Рожественский подстрелил бы первого, который бы ему не подчинился. Но если так понимать мужество, то я должен сказать, что прежде чем начальник застрелил бы подчиненного, подчиненный застрелил бы начальника. Мы — не бессловесные животные, хотя эту бессловесность всячески в нас воспитывали. Присмотритесь, как Японцы вели дело, и отчего зависел их успех; а затем сравните с тем, что — у нас. После смерти начальника у нас некому заменить его. У них это иначе; их воспитывают по другому; с ними говорят, как с людьми. У нас
не допускают ни слова протеста; у нас подчиненный послушен до раболепства; он не смеет критиковать. Полное отсутствие критики убивает мышление, и человек уже ни в чем не может проявить своей инициативы. Ее проявления должны были от него требовать"…* * *