В речи прис. пов. Адамова, который защищал лейт. Кросса и механика Хватова, отметим следующие места: — "В чем могло выразиться противодействие сдаче? Следовало ли поднять одну часть команды против другой, перевязать офицеров, убить адмирала?… Ни один морской офицер не может ответить на эти вопросы. Ни в корпусе, ни в академии, нигде никогда об этом ничего не говорилось. Этот факт стыдливо обходится и законодателем. Но может быть практическая жизнь выработала эти правила? Адм. Рожественский — представитель этой практической жизни. Он был не только командующим эскадрой, но и начальником штаба. От него мы слышали: моя воля — закон; никто не смеет мне противоречить; я застрелю всякого, кто не будет повиноваться"… Чего же после этого требовать от подчиненных. Нельзя представить себе возможности не повиноваться, когда и закон, и начальство приказывают повиноваться. Мы знаем, что протестов никаких не допускалось, повиновение ставилось на 1-й план. Теперь мы пожинаем плоды этого подчинения. Припомним здесь кстати слова говоривших здесь офицеров. Когда кто-либо протестовал, его сажали на гауптвахту, a когда подавал рапорт, начальство отвечало на него: "Прошу глупых рапортов не подавать"… По поводу своего другого подзащитного кап. Хватова, прис. пов. Адамов спрашивает, "зачем его держали почти целый год в ожидании суда, если теперь прокурор отказался от его обвинения. Хватов не виноват, а его, семейного человека, держали восемь месяцев на 32 р. жалованья. Может быть, это — то самое, что бывало в доброе старое время при крепостном режиме: когда маленький барин провинится, то секут мальчишек, чтобы это видел барин и понимал"…
Прис. пов. Бабянский, военный юрист, защищавший второстепенных офицеров, в своей речи указал между прочим на следующее: — "Мы охотно допускаем, как это предполагает г. прокурор, осуществление особого суда, установленного для рассмотрения дел о крушениях и повреждениях судов, коему было бы поручено гласное расследование причин гибели русского флота; причем в качестве прикосновенных должны быть привлечены все начальствовавшие лица во флоте в продолжение последнего полустолетия, все строители кораблей, поставщики, а также представители и представительницы тех посторонних влияний, которые создали атмосферу протекции в управлении флота, ту атмосферу, которая препятствовала выдвигаться вперед людям знания, долга и таланта. Пусть этот суд учтет, сколько миллиардов народных денег было затрачено без пользы и цели". Защитник выразил однако сомнение, что деятельность комиссии адм. Дикого стала достоянием общества.
В речи прис. пов. Дубенского, который защищал механика Беляева, одного из тех лиц, которые по образному выражению прокурора, были как бы "замуравлены в глубине корабля", отметим следующие места: — "Если шлюпок имеется на 200 чел., а команды 600, что делать тогда? Кого из команды спасать, кого оставить? Нельзя же было предоставить команде брать шлюпки с бою!.. Да и спуск шлюпок при тех обстоятельствах, которые достаточно здесь были выяснены на суде, представляется весьма трудным, едва ли осуществимым под выстрелами неприятеля… Затем Небогатов якобы не озаботился заблаговременно приготовить корабли к затоплению, раз он еще накануне убедился в подавляющем превосходстве японских сил. Но в таком случае это следовало бы сделать еще в Либаве, так как и тогда уже не было более сомнения в превосходстве сил Японцев. Наконец утром 15 мая Небогатов еще не знал о разгроме всей нашей эскадры; он не знал, что Рожественский — в плену. Даже отправленный на разведку "Изумруд" донес, что показались 4 наших крейсера… Когда Ной посылал из своего ковчега на разведку голубя, тот принес ему гораздо более точные сведения, чем Небогатову наш быстроходный крейсер "Изумруд"…