За три недели до Цусимского боя парижская газета "Journal" вещала всему миру следующее:
"Рожественский должен дать Японцам решительное сражение. Никогда не будет у него более выгодных условий для боя: его эскадра превосходит своей численностью эскадру Того и лучше ее по своему составу… Впрочем, если бы даже Рожественский потерпел поражение, потеряв половину или две трети своих судов, он сумеет уничтожить несколько неприятельских судов… Если это случится, погибнет господство Японцев на море, и они не будут в состоянии продолжать войну. А если Рожественский пожелает избежать столкновения с Того и пройти во Владивосток, его эскадра потом бесславно будет разбита совершенно также, как в свое время была разбита П.-Артурская эскадра. Но Рожественский этого не сделает. Он истинный военачальник… Мы во Франции знаем его. Он человек энергии и страсти, но страсти осмысленной. И мы, французские морские офицеры, считаем его выше Макарова, имея в виду именно его непобедимую энергию и горячую веру в победу"…
На суде по делу о сдаче Японцам без боя миноносца "Бедовый" Рожественский признал себя главным виновником; заранее заручившись почетной отставкой и усиленной пенсией, он бравировал даже своей виною. To же самое он повторил и при разборе дела Небогатова, когда его вызвали в качестве свидетеля. При этом последнем выступлении ему были оказаны необыкновенные почести: при его появлении суд и вся публика в зале суда поднялись с своих мест как один человек. По поводу этого бравирования бывший моряк написал в "Новом Времени" (1906 г., № 11.041) следующее:
"Главным виновником разгрома флота является, по его собственному признанию, адмирал Рожественский. Он упорно, почти в хвастливом тоне, заявляет это уже на втором разбирательстве, как бы опасаясь за свой приоритет в цусимской гибели. Слишком громкий позор дает своеобразную славу и свойственную ей гордость; со времен Герострата есть охотники прогреметь, хотя бы ценой гибели народной. На это отстаивание роли главного виновного (даже "единственного" по словам адмирала) гневная Россия могла бы ответить: — Да, ты виновен, жалкий человек, и напрасно кривляешься, напрасно кокетничаешь — вместо того, чтобы каяться и каяться без конца…
"Конечно, есть виновные в разгроме флота куда покрупнее Рожественского. Если сейчас они чувствуют себя, как у Христа за пазухой, то потомство скажет о них приговор свой. Но это не снимает вины с Рожественского ни в малейшей степени. Он снаряжал эскадру, идущую на Восток. Он, в качестве начальника морского штаба и флагмана артиллерийского отряда, обязан был знать состояние эскадры в безусловной точности, а также сравнительную ее слабость с японским флотом. Идя на великое историческое дело, нельзя было не изучить все условия до последней йоты. И одно из двух: или Рожественский хорошо знал неспособность эскадры к бою и ввел в заблуждение Верховную власть, или он плохо это знал и ввел в заблуждение прежде всего самого себя. Правда, как ни дурны были некоторые корабли, — другие были немногим хуже японских. Снабдив их современной артиллерией, подобрав хорошо обученный экипаж, даровитый и храбрый адмирал мог бы попытаться вступить в бой. Но Рожественский знал, что на эскадре нет тех разрушительных снарядов, какими владели Японцы. Он знал, что его команда не умеет стрелять, что "один комендор стрелял, другие только смотрели". Так велось обучение!..
"Рожественский знал, что он идет в последний смертный бой, идет несравненно хуже подготовленный, чем он хаживал бывало осенью из Ревеля в Кронштадт. Он не мог не знать, что при подобной подготовке флот шел на верную гибель, и хуже, чем на гибель, — на позор. Он обязан был доложить об этом Верховной власти. Он обязан был иметь мужество остановить безумный шаг. Ведь только он, Рожественский, знал, всю доподлинную правду об эскадре. Россия не знала о ней тогда и знать не могла, как о государственной тайне. Вместо того, чтобы из своего важного знания сделать единственный верный вывод, Рожественский сделал вывод неверный. Помрачение Рожественского ничем решительно не объяснимо, кроме невероятного его самомнения. Он думал, по-видимому, что все недостатки флота, отсутствие разрывных снарядов, отсутствие дальнобойной артиллерии на многих судах, глубокое невежество команды и пр. и пр. — все это возмещалось одним преимуществом: гениальностью самого Рожественского. Но так как на поверку, вместо гениальности, оказалась бездарность, то Рожественский серьезно виноват в этой ошибке. Когда речь зашла о назначении командующего эскадрой, адм. Скрыдлов ("главнокомандующий морскими силами в Тихом океане") просил назначить Чухнина; но, как теперь открыто говорят, сам Рожественский вызвался на роковой пост… Это вина безмерная, которая никогда не может быть забыта. Более умный, более даровитый и храбрый Чухнин едва ли наделал бы тех нелепых ошибок, какие наделал Рожественский. Может быть, познакомившись с эскадрой, тот отказался бы вести ее на смертную казнь; а если бы и повел, то не раньше, чем вооружил бы ее, как следует. Тот во что бы ни стало добыл бы новейших снарядов и обучил бы команду стрельбе. Чухнин не загрузил бы эскадру углем, не приготовил бы из кораблей костры для пожара, не повел бы флот в Цусимский пролив, а при встрече с неприятелем не поставил бы корабли в строй двух кильватерных колонн со стадом транспортов в середине. И Чухнин, может быть, погубил бы флот, но предварительно нанеся огромный урон японским силам. Наконец Чухнин наверное спас бы честь России и предпочел бы скорей отдать благородную душу Богу, чем поднять простыню вместо Андреевского флага. Чухнин не сдался бы, как он не сдался в севастопольской смуте. Он доказал бы, что в России не все трусы и есть у нее сыны, способные биться за родину до конца… Выдвинув свою незначительную особу на огромный, страшно ответственный пост, Рожественский совершил перед отечеством историческое преступление, виниться в котором ему нужно с большой искренностью и без всякой позы".