– Вы уверены? – в голосе его зазвучала надежда, я снисходительно улыбнулся, приятно ощущать свою власть, как бы призрачна она не была:
- Как в том, что я перед вами.
И всё-таки Ерёменко мне нравился, может потому, что мы с ним очень похожи своим отношением к жизни. В нём я легко узнавал самого себя.
– Вы ведь вполне себя контролируете, и, думаю, совершенно не подозревали о поражении своей психики. Да и наше Агентство, наверное, даром хлеб не ест, и если бы было что-то серьёзное, то, уж будете уверены, тревогу подняли бы.
Я налил воды из графина и подал ему стакан, он, с отсутствующим видом, сделал несколько глотков, стуча зубами о стакан.
– Вы…– откашлявшись, он попытался улыбнуться:– Вы не представляете, извините меня, ради бога…– он приложил при этих словах руку к груди:– Но я так испугался. Это немыслимо. Я давно уже хочу об этом кому-нибудь рассказать. Там…– он кивнул в сторону схемы на стене: У Фомича, действительно происходит, что-то неладное, И с Фомичом что-то неладно… Но я боялся…Это такое непонятное…– он решительно стукнул кулаком по столу: – И не в том дело, что у Фомича что-то с психикой, там всё гораздо страшнее и непонятнее… Я верю каждому слову Фомича.
Он устало ссутулился, глядя себе под ноги. А меня, его слова выбили из колеи мгновенно, как сегодня утром слова Анатолия Ивановича, и слушал я его, затаив дыхание. А он, как будто забыв обо мне, рассказывал. Это была моя первая встреча с очевидцем.
Глава 3.
Виктор Ерёменко.
Солнечные лучи золотым дождём пронизывали полумрак леса, пестрели на тёмной зелени папоротников, прыгая по янтарным стволам корабельных сосен, мелькали в густых зарослях орешника.
Мы с самого утра занимались контрольными обмерами, и, казалось бы, уже должно было хватить времени, что бы привыкнуть к лесу. К его мерному, ни когда не стихающему шуму. К воздуху его, напоённому ароматами, букет которых ни какими словами передать не возможно. К тишине его, ни когда не стихающей, в величии её исконности…
Но ни как я не мог к этому привыкнуть, ощущение праздника не покидало меня. Невероятно довольный, что удалось вырваться, да ещё в конце полугодия, из городской конторы и теперь слушать степенных обходчиков. Их неспешные разговоры о выбраковке леса, о том, что у Ермолая, медведь задрал, неделю тому, корову, чего среди лета «отродясь не было», по их словам.
Но главное было в другом, не для этого контрольного обмера напросился я на участок в конце полугодия, отрываясь от массы дел. Меня забеспокоили странные известия, поступающие от Фомича, которого я очень уважаю, и которого знаю с самых малых лет. Близкий друг моего покойного деда, он всю свою жизнь прожил в лесу, давно оставшись без семьи, по сути дела, он стал, за много лет, членом нашей семьи. Лучшими воспоминаниями детства обязан я жизни у него на кордоне, там проводил я все летние каникулы, да и выбор профессии я определил благодаря нему. Поэтому его сообщения меня очень встревожили, и явились главным поводом этой поездки.
И вот сейчас, закончив обследование последней просеки и подписав необходимые бумаги с представителями лесоповала, я, попрощавшись с коллегами, ни кому не говоря куда, направил по знакомой едва заметной тропе смирного рыжего мерина по кличке Орлик, к кордону Фомича.
Вы помните, насколько прекрасная погода стояла в начале нынешнего лета. В лесу не было изнуряющей жары и городской асфальтной духоты, лесная тёплая свежесть, птичья разноголосица, влажная прохлада тенистых распадков, заросших густым кустарником и укрытых живым ковром папоротников…
Да, что там говорить, вы сами прекрасно понимаете, что значить после душного города, мокрых от пота рубашек, суетливой спешки рабочего дня, окунуться вдруг в смолистый аромат летнего леса, с нерушимым покоем его вечного неспешного ритма, ощутить это спокойствие в мерном шуме вершин, где-то далеко вверху, куда взметнулись золотые колонны сосновых стволов.
Неторопливо семенил Орлик, не нуждаясь в понукании, по знакомой тропе, то сбегающей в сумрак сырых распадков и причудливо петляющая там, среди зарослей лещины и жимолости, где в зелёном тоннеле не видно тропы уже на расстоянии вытянутой руки. То пересекал чарующие своим журчаньем слух ручьи, катящие свои прозрачные воды среди огромных замшелых валунов на дне распадков. Было тихо и покойно, только тихо, так тихо, что казалось это воспринимается не слухом а всем телом, гудел лес под невесомым дыханием тёплого воздуха в вершинах.