Он, усевшись на стул, растеряно глянул на меня:
- А как же Фомич, его ведь немедленно надо вывезти?
Глянув на часы, я поднялся, было начало четвёртого:
– Фомич..? Фомича обязательно вывезем, возможно, даже сегодня. А об этом случае надо было нам сразу сообщить.
Он горестно махнул рукой, и вяло сказал, прощаясь:
– Вы бы отнеслись к этому, как у нас к заявлениям Фомича. Вы думаете, только со мной такое произошло. Да туда к Фомичу, почитай всё руководство лесничества пыталось попасть, считай от управляющего до кассира. И думаете, хоть кто слово сказал, о том, что там происходит? В глаза друг другу смотреть боимся, а брешем.
Выходя из лесничества, я думал о том, как всё-таки стараемся мы спасти свой привычный мирок от непонятного, необъяснимого, покушающегося на привычный порядок его течения. Да, прав Ерёменко, и у нас бы не придали его сигналу на какого значения. Погоготали бы наши зубоскалы, как это они умеют, и на этом бы всё закончилось.
Прибыв в четыре в Агентство, я нашёл на столе записку–«Обязательно дождись меня. А.И.». Но со своими новостями я и не мыслил куда-то скрываться, и сел за составление отчёта о беседе с Ерёменко. И вскоре совсем запарился за этим занятием, утратив представление о времени, изгоняя из отчёта «эмоциональность и художественную описательность»… «Отчёт – официальный документ государственного значения!»– торжественно провозглашал начальник протокольного отдела: «он пишется не для развлечения и должен содержать истину без домыслов и предположений –– голые факты!». Вот и занимался я своего рода стриптизом, раздевая факты.
Я уже составлял третью редакцию, когда вошёл озабоченный Анатолий Иванович, отсутствующим взглядом скользнув по мне, он не спеша начал раздеваться у вешалки.
– Женя, чаёк у нас есть? – спросил устало, я кинулся к шкафу, где мы прятали электрический чайник от различных реорганизаторов, пытавшихся очистить от посторонних пожароопасных предметов помещения Агентства.
– Сейчас поставлю.– занялся я чайником, наливая в него воду из графина.
– Ну и погодка…– Анатолий Иванович остановился у окна, приложив руки к батарее парового отопления: – Что там в лесничестве? Ты докладывай, докладывай…
Я изложил всё, что узнал, присовокупив трудности, возникшие при составлении отчёта.
– Но это уже, знаешь ли, чёрт знает что.– в голосе его слышалась неприкрытая досада, усевшись за стол, он сложил руки на груди и уставился, с брезгливой миной на лице взглядом в пол.
– А впрочем… Ты чаёк-то завари да разлей. – кивнул он на закипевший за время моего рассказа чайник.
– И так, рассматривая всю совокупность фактов,– говорил он тихо, казалось, для самого себя, помешивая ложечкой в чашке чай: – Приходишь к выводу о непостижимости происходящего, состоянии, когда логика отказывается объединить события причинно-следственными связями, из-за их полного противоречия всему жизненному опыту…
Анатолий Иванович с усталой улыбкой глянул на меня:– По сути, вся наша жизнь протестует, таким образом, ведь непостижимое отрицает накопленный за всю жизнь опыт, а, значить, и саму жизнь, скопившую его – зачем жил ты, если всё, что приобретено тобою не даёт тебе возможности понять происходящее, и оказываешься ты в роли неразумного, ни чего непонимающего ребёнка.
Утомлённо вздохнув, он замедленным движением помассировал веки, покрасневшие от бессонной ночи, и досадливо поморщился:
– Может, я непонятно говорю? Я и сам многого не понимаю, поступаю, как и Ерёменко, то удрал от непостижимого и забыл о нём, выбросив из памяти, или пытаясь выбросить, защищая себя, свою психику от перегрузок… Впрочем, надо работать, а это всё пока не то…– вдруг совершенно неожиданно прервал он сам себя, так и не сказав, чем же это его поступки похожи на поступки Ерёменко. Шутливо подмигнул мне:
– Есть факты, их надо проверить. Так или нет?
– Так точно. – насторожено улыбнулся я ему в ответ.
– А факты весьма неприглядные, – он удобнее устроился за столом, опершись на локти, и раскрыл принесенную папку, доставая оттуда листы бумаги, густо покрытые машинописью:
– Должен тебе сообщить, что, судя по этим документам, мы с тобой позволили внедриться в одно, из занимающихся важными оборонными исследованиями учреждение Города, агенту враждебной разведки.– говорил он, просматривая и складывая стопкой документы:
– Это данные нашей агентурной разведки. Они указывают, что уже приблизительно с конца мая этого года, были засечены объекты, заинтересовавшие разведку противника. Вот, после этого, и начался у них шабаш с агентами и резидентами, который мы с тобой прозевали. И, по имеющимся данным, в середине лета, им удалось на кого-то выйти. На кого-то, кто непосредственно занят с объектами.