– Здравствуйте, – протянул я ему руку: – Клим Фомич?
Он, после крепкого рукопожатия, спросил, пристально вглядываясь:
- Извините, не признаю..?
Я улыбнулся: – Мы не знакомы, меня к вам Ерёменко направил.
Я протянул ему служебный жетон, в который он довольно долго вглядывался.
–А… Вы из Агентства? – приглашая за собой, он направился в избу, мы с пилотом пошли вслед за ним.
Раздевшись в полутёмных сенях, пропитанных душистым запахом трав, тесно уставленных, мною в сумраке не узнанной, но чем-то необыкновенно знакомой с детства утварью, мы вошли в комнату.
Потом сидели молча на деревянной старинной резной скамье, опершись о венцы бревенчатой стены, в большой кухне с огромной печью, дарящей тепло уюта. После недавнего приключения, видно, и пилот испытывал неимоверную усталость. Хлебали из огромных жестяных кружек душистый медовый чай, заваренный на травах, и от всего этого испытывали необычайное блаженство, и казалось уже наше недавнее приключение далёким и дурным сном, который необходимо немедленно забыть.
Вошёл из сеней Клим Фомич и поставил на стол перед нами большую деревянную миску, наполненную прозрачно-золотистым мёдом.
– Ешьте, ешьте… – устало улыбнулся он нашим поспешным благодарностям, усаживаясь на табуретку по другую сторону стола. Я уже начал потихоньку завидовать Ерёменко, его родству с Фомичом, как бы условно оно не было.
– Клим Фомич, я ведь по поводу ваших заявлений.– Начал я, погружая добрую краюху домашнего хлеба в миску с мёдом: – Хотелось бы узнать подробности. Расскажите всё по порядку с самого начала, давно ли началось всё это?
Фомич задумался, рассматривая свои широкие тёмные от мозолей ладони, лежащие на коленях, потом поднял взгляд на меня:
– Давно ли? Да пожалуй с нынешней весны… Самое перед пасхой и случалось…
Я достал диктофон.
Глава 5
Клим Фомич –– случай на заброшенной лесопилке.
В самом конце апреля, когда на лес опускается прозрачный нежно-зелёный туман молодой клейкой листвы, когда начинает появляться животворная сила весны, вновь удивляя новизной привычного. Я, наконец, решился сходить к развалинам лагеря, где лет сорок с лишком тому заготавливали лес. От него-то и не осталось уже почти ни чего, так – несколько ям от бараков и груда камней, остатки фундаментов лесопилки да мехмастерской.
Но не лагерь меня интересовал, давно уже не давали мне покоя разные разности, слышимые оттуда, – то гул по вечерам и ночами слышится, то свист, да бряцание, как будто бросали огромную цепь наземь, да и видимые зачастую, – зарево вдруг встанет, будто солнце вздумало всходить посередь ночи, посветит минут десять и погаснет. А то, по вечерам, иной раз смотришь, а там совсем, как кто пузыри мыльные пускает. Летят шары, радугой играют, да иной раз так споро, моргнуть не поспеешь, а он от края до края небо кроет, только след легко светится. Да, почитай, каждый вечер чего происходит, если не увидишь, так услышишь.
Долго не решался я сходить в лагерь, уж не знаю, какие отговорки находил, но к концу апреля, когда от странностей уже совсем покоя не стало, понял, дальше так жить не смогу – или хозяин я у себя на участке, или уж в погреб забиться и не вылазить оттуда.
Я прошёл уже большую часть пути и вышел к насыпи, когда-то проходившей здесь узкоколейки. Теперь густо поросшая лесом, угадывалась она уже только по тянущейся среди леса неровной цепочке рассыпавшихся чёрных штабелей, сложенных когда-то из уже трухлявых шпал.
Было около полудня, и я решил перекусить. Усевшись на недавно вывороченную бурей старую берёзу, я раскладывал свой обед на простланной холстине. Сначала я не понял, что произошло, что насторожило меня, когда вдруг руки перестали выполнять привычную работу, застыв в воздухе, и я понял, что прислушиваюсь в чему-то… И тут до меня донёсся уже отчётливый гудок паровоза узкоколейки, который я не забуду и не спутаю ни с каким звуком в мире. Гудок, который звучал здесь в последний раз почти пятьдесят лет тому назад, а сейчас на месте рельс уже успели вырасти большие деревья.
Я не заметил, как поднялся, и, весь объятый ужасом, как лунатик, шёл, вглядываясь в даль, вдоль насыпи, проламываясь сквозь густой кустарник. Уже слышно было пофыркивание паровоза, мерный перестук колёс на стыках, поскрипывание вагонов… Мне даже казалось, что до меня доносится чья-то неразборчивая речь.