А проснулся я, как это не странно, в своём балагане на берегу Удая, и, сначала, с досады решил, что всё это мне приснилось и поэтому расстроился. Ни в мехмастерской, ни на берегу, ни чего не нашёл, и, только вернувшись, домой на кордон с удивлением узнал, что провёл во сне три дня, что уж ни в какие рамки не лезло…
После этого я несколько раз ходил, казалось бы, без всякого повода к лагерю, всякий раз подгадывая к их приезду, казалось, я научился каким-то образом заранее чувствовать их приезд. Обычно они были сами, а раза два, среди лета, с ними были ещё двое, но это были явно обычные люди. Эти, посторонние, совершенно не производили такого впечатления, которое оставалось при взгляде на Братьев, я их так окрестил почему-то с самого начала. У меня возникло твёрдое впечатление, что эти, чужие, меня даже не замечают, в то время как Братья так, или иначе, давали мне понять, что я замечен им – улыбкой, доброжелательным кивком. Но ни когда не обращались ко мне, и меня что-то удерживало от попыток заговорить с ними.
За время, после первой встречи с Братьями я совершенно перестал пугаться необычного, я разучился ему удивляться, привыкнув к нему, я даже мог непостижимым чувством предвидеть события, где, что и когда будет происходить. Я безоглядно верил в дружелюбие происходящего ещё и потому, что здоровье моё, после сна в странном том тоннеле, улучшилось настолько, что я позабыл обо всех старинных своих болячках.
Но меня это и угнетало. Угнетало, что привык я к этому, не пытаясь объяснить, связать с привычным. Это трудно объяснить, в конечном итоге, всё вокруг нас непостижимо и не понятно – и трава, и лес, и вещество, и пространство… Но мы это непостижимое воспринимаем, как привычное, зная его обычаи и поведение, не всегда разбираясь в причинах этих обычаев и способа действия. Так и я, начав воспринимать эти странности, я их чувствовал, как мы чувствуем, например, тепло или свет… Попробуй объяснить слепому от рождения человеку, каков красный цвет…Мы его видим и в этом главное, а ведь между физической природой света и нашим его ощущением ни кем ещё необъяснимая пропасть…
А главное, мне казалось, что нарушаю я свои служебные обязанности, допуская посторонних в заповедник… Но Братья не были посторонними, это не вызывало у меня сомнения, слишком глубокой была у них связь с лесом, глубокая и непостижимая, и не только с лесом. От них шла сила, не та сила, что ломает подковы и гнёт рельсы, а сила жизни. Подобная весенней силе пробуждающая уснувшую природу к новой жизни.
И все-таки служебная привычка въелась мне в плоть и кровь – необъяснимые события происходили, чуть ли не каждый день, и, хоть верил я Братьям, верил в добро вокруг них, не мог я не выполнять своего служебного долга. И я решился писать заявления о происходящем. Я был уверен, в это нет предательства в отношении к Братьям, ни что и ни кто не смог бы помешать им.
Глава 6
За окном уже сгустились ранние зимние сумерки, окутывая окружающий лес тайной, когда Клим Фомич закончил свой рассказ. Сказать, что мы с пилотом слушали его, забыв обо всём, это значить ни чего не сказать, мне иной раз казалось, что я забываю дышать, следуя за Фомичом, по развалинам лагеря, и хорошо ещё, что я не забывал менять кассеты в диктофоне.
Сейчас, объединив приключения Фомича, а я был убеждён в искренности его рассказа, с предварительными результатами полной проверки информационных зон, известными мне, я ощутил ужас – у нас под боком свила своё кубло банда предателей, и на кордоне происходят далеко не самые главные события, и, хоть очень многое оставалось не ясным, так ведь группа из центра и прибыла для внесения ясности.
Но, самое главное, – не вспугнул ли их мой визит на кордон, не насторожит ли это таинственных Братьев?
Сомнений не оставалось только в одном, слишком уж много упущено нами времени, и слишком эффективно было оно использовано противником, при создании этой базы.
«И, тем более, нельзя пороть горячку»– торопливо стучали пульсы у меня в висках: – «Но что делать?» Пытался я отыскать приемлемый вариант, наблюдая как Фомич собирает со стола.
- Клим Фомич, а когда вы в последний раз видели Братьев? –
поинтересовался я, скрывая свою заинтересованность. Повернувшись, он спокойно взглянул мне в глаза, явно давая понять, что скрывать ему не чего:
- На Покрова, а потом лагерь просто исчез.
Я не стал интересоваться, когда был этот церковный праздник, и каким же образом исчез лагерь.