– Ой..?– внезапно замолк Мюнец, обернув к нам свою шкодливую рожу в потёках серой грязи: – Ой! Мне, помочь? – икнул он, удивлённо вытаращив глаза. Я не успевал следить за быстро изменяющимся выражением его рожи, назвать лицом её было невозможно, но при всех своих эволюциях она сохраняло предельно шкодливое выражение. Мюнец, на мгновенье, примолкнув, спросил с хитрецой, чуть склонив голову набок, быстро, быстро произнося слова и заглатывая окончания: – А взаправду помочь хотите? Верно, да? Верно? Меня ведь только обманывают, все помощь предлагают, а как до дела, сразу Рыжий мерзавец! И такого наговорят малышу рыженькому! Так напугать норовят! А то и ударят маленького! Да я удаленький, хоть и маленький! – залился он счастливым смехом:– Я весёленький, я и быстренький, кого хочь обгоню, от кого хочь убегу! Вот какой я маленький, рыжий да удаленький! – захихикал он в кулачёк.
– Анатолий Иванович откашлялся в замешательстве и с сомнением сказал, скорее даже выдавил из себя: – Если это в наших силах, то мы постараемся…
Облик Мюнеца-рыжего не давал оснований ни для каких сомнений, – в каждом его движении сквозил подвох, что-то было не так с этим маленьким да удаленьким, и замешательство Анатолия Ивановича выдавало его беспокойство и опасение. И шкодливая эта рожа, и предупреждение Лешего… Опасность приобретала всё более чёткие очертания.
После слов Анатолия Ивановича Мюнец-рыжий вскочил. Более чудовищного существа я не смог бы и представить – маленькое тельце ребёнка на длиннющих, почти двухметровых ногах, с, по крайней мере, восьмью коленными суставами на каждой ноге, сгибающимися в самых произвольных направлениях. Тело его, на столь гибких опорах, ни на мгновенье не оставалось в покое. Управиться с таким неимоверным числом коленок ему было трудно.
– Ах, какие вы добрые, да пригожие! А косточки-то, суставчики-то..!– он восторженно защёлкал языком, выбрасывая его ниже подбородка.
Тут я заметил, что и руки у него, подобно ногам, имеют множество суставов, и длинны неописуемо. Он необычайно легко выбросил их вперёд, и не успел я что-то заметить, как раздался, разрывающий барабанные перепонки, крик Анатолия Ивановича, который в тот же миг тяжело боком осел в грязь, как только пальцы Мюнеца паутиной оплели его бедро. А Мюнец-рыжий бросился бежать, сразу скрывшись среди кустов, с диким хохотом размахивая в руках чем-то, пугающе бледно-розовым.
– Сами! Сами помогают! Добровольно! Поняли душу Рыженького, хорошие мои! – доносилось только откуда-то из-за кустов, всё отдаляющиеся вопли.
Я бросился к тяжело ворочающемуся в болотной жиже Анатолию Ивановичу.
– Пожалели, пожалели Рыжего! – истошные вопли затихали где-то вдали, пока я поворачивал Анатолия Ивановича, скорчившегося от боли.
– Что с вами? Где болит? – я опёр его спиной о рюкзак.
– Нога… Нога … Что с ногой? – простонал он, откинувшись от боли назад. Взглянув на его правую ногу, я сначала ни чего не понял, – значительно укоротившись, она противоестественно сильно распухла в бедре.
– Вот мерзавец… – простонал Анатолий Иванович: - Большую берцовую* стащил таки…
Только сейчас до меня начал доходить смысл происшедшего. На бедре не было ни крови, ни раны и ткань комбинезона оставалась не нарушенной, и, тем не менее, большой берцовой кости в правой ноге не было. Не веря в случившееся, я взглянул в лицо Анатолия Ивановича, он был вне себя от боли и злости:
– Что ты сидишь, болван! Беги за ним, отбери кость! – с силой он ляпнул кулаком, разбрызгивая грязь: – Да беги же ты, сделай что-нибудь! – в голосе его зазвучало отчаяние: – Женя, ты же видишь, я уже и шагу ступить не могу!
Донеслось до меня из-за кустов, а я уже, бросив всё казённое снаряжение, мчался, шлёпая со всей силы по грязи, вслед за Мюнецем, совершенно не представляя, что буду делать, если удастся мне его нагнать. Отбежав в горячке метров сто, я остановился, соображая, куда мог побежать дальше Мюнец на своих вихляющих коленках, число суставов не которых, вероятно, выросло.
А на какой ноге.– мелькнула невольно шальная мысль, поморщившись, от неуместной её глупости, я медленно пошёл вперёд.
В общем-то, не особенно выбирая направление, среди кустарника метра на три, четыре взметнувшего вверх голые, как удилища, свои ветви. Рос он очагами, метров по пять диаметром. Расположившимися неправильными пятнами на расстоянии от десяти до пятнадцати метров друг от друга. Часто из середины такого очага торчала вверх чудовищной толщины трухлявая колода, источенная множеством дупел, раскинув далеко в стороны обломки толстых ветвей с безобразными наростами, – жалкие останки лесного колосса, погибшего невесть когда.