– Ведь только я, именно я, объединяю их, только благодаря мне они в куче этой сидят, ненавидят друг друга лютой ненавистью, а сидят! – засмеялся он злобно: – И покрывать меня будут до смерти, как доказательство греха своего смертного, как оправдание его. А тебя расстреляют!
Меня потрясла страшная его философия, под её воздействием, от ужаса и безысходности их жизни, какое-то странное пробуждение началось у меня. Понимание ужаса последствий от нарушения элементарных моральных принципов зародилось у меня. Собственно ради чего живут они? Что для них важнее всего – интересы собственного пуза! Они сотворили себе кумира, и теперь кумир этот поработил и подмял их!
А Породистый, закончив свою философию, ковырял ногтем мизинца у себя в зубах, потом осмотрел его внимательно и, цыкнув зубом, добавил равнодушно:
– Уж не взышти, глуп ты больно оказался. Но ты не переживай, мы тебя реабилитирует, может быть… потом…– и вдруг, неожиданно всхлипнув, смахнул кулаком выступившие внезапно, по какому-то порыву, слёзы: – И памятник отгрохаем. Ох, и отгрохаем… С вечным свистком! – он загорелся внезапно пришедшей в голову идеей и вскочил в порыве вдохновения: – Точно со свистком! Что бы всегда слышно было! Что бы всегда слушали и помнили!– он примолк, обдумывая и представляя последствия этой задумки. Потом хмыкнул, довольный ею, и, подняв указательный палец, закончил мысль:– А доносчиков и палачей ненавистных казним, страшной карой! – перекосившись в зверской гримасе даже скрипнул зубами, входя в роль возмущённой благодетели: – Лично жилы выматывать буду!
С ужасом смотрел я на него, и не собственная судьба меня страшила, а отчаяние, и безысходность… Тоска безнадёжности дальнейшей жизни затопила во мне все остальные ощущения.
– А враги! А враги ваши, когда они придут уничтожать вас? – как утопающий ухватился я за соломинку, в попытке найти некую ценность, способную объединить их и придать смысл существованию.
–Вот дурак! Так дурак! – всплеснул он руками:– Какие там враги, когда тебя шлёпнут? – удивлению его не было предела:– Да на кой ляд кому наше болото нужно? Да здесь-то кроме нас и жить-то ни кто не сможет! Да и не живёт здесь ни кто порядочный. – вздохнул он с сожалением и развёл руками, уныло оглядываясь:– Да и кому мы нужны – голь перекатная, да дурь несусветная… Бери нас голыми руками – отца родного продадим ни за что, назло соседу!
–––––––––––––––––––––«»––––––––––––––––––––––––––
Как Породистый предсказывал, так и произошло – был суд. Скорый – это верно, а вот насчёт праведности можно было бы поспорить, если бы было с кем. Рвались к трибуне обвинители, красуясь перед Породистым, наговаривали на меня всё, на что способна была в этом направлении их фантазия. Клялись самыми страшными клятвами в том, что лично не однократно видели, как я, топча и удавливая самыми изуверскими способами невинных младенцев, садистски насиловал толпы девственниц… Смакуя подробности, они рассказывали такое… Волосы у меня на голове шевелились от ужаса и омерзения…
Судили же меня, как ни странно, за изнасилование. Как я понял у них, в связи с расцветом полнейшей демократии, в уголовном кодексе других статей не было предусмотрено. Так что «навесили» мне похищение и надругательство над Русалкой с ветвей… По статье по этой наказание предусматривалось однозначно…
Поэтому, быстро объявив приговор, отвели торопливо, в злорадном предвкушении зрелища, на четыре шага в сторону от разбитого зарядного ящика, служившего в этом случае скамьёй подсудимых. И взглянули на меня сквозь прорезь прицелов, ехидные, счастливые оказанным доверием, глаза добровольных палачей. Догадывались ли они о последствиях этого доверия?
Тут я уж совсем с жизнью распрощался, впрочем, без особого сожаления, слишком уж не привлекательной выглядела она уже в моих глазах, девальвировав совершенно. Да глядь, а из-за кустов старушка странная смотрит на меня. Вся такая неправдоподобно чистенькая, среди окружающей грязи, аккуратненькая в платочке сереньком, а нос бледный почти до подбородка крючком хищным выгнулся, затупленные клыки по обе стороны от него изо рта торчат… Стоит, ссутулившись, на меня с укоризной смотрит, на клюку сучковатую длинную опирается, а клюка-то раза в два её выше…