Обдирая руки, пробирались мы через оплавленные руины, ощетинившиеся прутьями ржавой арматуры… Пули, высекая длинные сиреневые искры, густо щёлкали вокруг нас. А я раз за разом перезаряжая, подаваемыми Оборотнем кассетами, автомат, стрелял в тёмные силуэты, мелькающие среди развалин, подпирающих низкое серое небо столбами густого чёрного дыма. Грохот разрывов и выстрелов подхватывался многоголосьем гулкого эха, и, казалось, стреляют со всех сторон, что заставляло паниковать и беспорядочно метаться.
Необходимость одновременно делать множество дел, спешка, усталость и ужас самой обстановки, совершенно лишили меня возможности принимать осмысленные решения, лишили меня самообладания… И хватался я за самые простые решение – бежал туда, где успевали заметить мои глаза первый же подходящий проход… И продирались мы неизвестно куда и зачем, натыкаясь на покосившиеся горящие дома, осыпающие нас искрами ожигающие жаром и удушающие угарным газом… Метались мы в жарком чаду тупиков, с трудом, обжигая руки, перебирались через раскалённые руины…
А потом распотрошили небо своим скрежетом и воем реактивные бомбардировщики, замелькавшие стремительными тенями среди клочьев дыма в небе… А если уже до этого был неописуемый кошмар, то, как передать дальнейшее? Зыбкость трясущегося в полной тишине мира, я почти сразу оглох, как только началась бомбёжка. Плавно поднимались вверх целые кварталы, медленно рассыпающиеся, в окутывающих их сразу клубах пыли и дыма… Горящие и плавящиеся камни…
Я не помню, когда и где я потерял Лайф, помню, что ещё была она со мною, когда бросило меня взрывной волной близкого разрыва на груду битого кирпича, и полз к нам, обдирая ногти, Оборотень, пытаясь угодливо улыбаться, и волочились за ним в белой строительной пыли внутренности…
Было ли это бредом, или видел я всё это в реальности..? Огромные неуклюжие танки, медленно подминали под себя груды оплавленного камня, проламывая в тупом упрямстве стены. И я, уже давно потерявший автомат и волю, и даже мысль о сопротивлении… И был только способен ползком выворачиваться из-под чудовищных танковых траков, заполированных до блеска.
Странные видения остались у меня в памяти о том времени – видел я, как с воспринимаемым всем телом грохотом, образуется в земле, закручиваясь медленно, как в густом киселе, воронка в земле, и, разрастаясь во всё ускоряющемся вращении, начинает засасывать, вовлекая в своё вращение, окружающие руины, формируя в пузырящемся мутными огромными полусферами, центре своём нечто, невероятно огромное, нелепо-бессмысленное, что слепо тыкалось своей тупой мордой, величиной с добрую пятиэтажку, на тонкой и длинной шее, вяло вырываясь из густой липкой массы на дне…
Не способен я описать всего ужаса от увиденного… И смогу ли я когда-нибудь поверить, что видел я это всё?
А потом тьма поглотила меня…
–––––––––––––––––––––«»–––––––––––––––––––––––––––
Тишина… Блаженная тишина и мрак… Ни мысли, ни ощущений… Не знаю, лежу ли, сижу ли...? Жив ли..?
Но вот, что-то нарушило благостную тишину, изменило её, прорвало… И весь напрягся я, вслушиваясь в нечто непривычно мирное, естественное… Птицы! Это поют птицы… Спокойствие охватывает меня, я вновь чувствую себя, своё тело… Я лежу на чём-то мягком, приятно холодящем даже сквозь одежду разгорячённое израненное тело, а вокруг поют птицы и стоит неясный пока, но успокаивающий гул…
С трудом открываю я глаза – бездонное небо надо мною, с мутными колышущимися плавно кляксами на нём. Всматриваюсь до рези в глазах, медленно, очень медленно превращаются кляксы в ветви берёзы. Я в лесу… В обыкновенном весеннем лесу. Но почему в весеннем? – скользит, не задевая сознания, мысль, с трудом, не сдерживая стона, приподнимаюсь я на локтях.
– Лежи, лежи пока…– Амвросиевна, глядя на меня, полными печали глазами, помогает мне лучше опереться спиной о ствол берёзы.
– Выпей.– подносит она к моим губам чашку с чем-то необычайно ароматным, и я, закрыв глаза, делаю несколько болезненных глотков. Горячая волна растекается по телу, успокаивая боль.
– Амвросиевна, что, совсем плохо? – с трудом ворочая одеревеневшим языком, поворачиваюсь я к ней. Отводит она печальный свой взгляд: