Вот и сейчас подтащили они трухлявую колоду. И Генка, открыв свой кейс, достал оттуда маленькую шкатулочку, из которой вынул завёрнутое в вату обгорелое пшеничное зёрно, с огромным трудом выклянченное у знакомого парня с археологического факультета. Зернышку было более девятисот лет, и
его тень-стебель, использовал Саша как путеводную нить для выхода из мира теней. Быстро собрали отдельную установку, для подвеса колоды, которая, на время погружения, не должна была ни чего касаться.
Геннадий, доставая из кейса, раскладывал в определённом порядке различные
предметы, как-то,– перо чёрного петуха, уголёк из пожарища, ручку от
разбитой сахарницы.
– Запускаю. – оглянулся он на Сашу и плюнул на землю, быстро отскочив назад. Раздалось тихое шипение, и по земле, между деталями, собранной им установки, зазмеились позёмкой синие язычки пламени.
– Вот чёрт.– выругался Геннадий и принялся веточкой подвигать уголёк к чёрному петушиному перу. Шипенье начало утихать, а зёрнышко, до сих пор лежащее неподвижно в крышке сахарницы, окуталось всё сгущающимся золотым ореолом и начало медленно подниматься вверх, застыв неподвижно на высоте полутора метров. Благодаря этому, его стебель-тень был идеально гладким, исчезал во мраке, не взаимодействуя ни с одной из соседних теней, и выполняла, поэтому роль путеводной нити.
Пора начинать сам выход за пределы плоскости, на которой отпечаталась реальность, объёмами материальных тел. Отрыв от этой поверхности и скольжение вдоль теней в темные глубины – это и есть само погружение.
Сцепив в напряжении зубы, Саша стал перед мерцающим зёрнышком, оставшись в одних плавках, сосредоточившись на картинке, внимательно рассматривая свои тени-стебельки.
С чего начинать отрыв, в качестве своеобразного скальпеля выступала лента Мёбиуса, сваренная по заказу из алюминиевой фольги. О её наклонный стебель-тень и следовало обрезать связи собственного тела, как бы скоблить по реальности.
Саша поморщился, начав подводить связи под скальпель ленты Мёбиуса, обрезая их. Боли не было, но и назвать это удовольствием было трудно, похоже на онемение при обезболивании зуба.
Сначала Саша делал плавные движения, вжимая сверкающую тень ленты Мёбиуса в плоскость реального и срезая связи. Он старался скоблить по реальности, не оставляя ни какого остатка на ней, трудно было предположить, что бы произошло, в случае, если бы на реальности остался какой-нибудь след.
Сначала этот процесс не требовал особого труда и не требовал и особого напряжения, но с усложнением обрезаемых связей, требовалось всё больше гибкости и резкости движений...
Гена, застыв в напряжении, следил за тем, как, болезненно морщился Саша, делая освободительные движения, каждое его плавное, наполненное скрытым усилием движение при взгляде со стороны поражало неестественностью. Непостижимый колдовской танец танцевал почти обнажённый парень на глухой лесной поляне.
Не отрываясь, смотрел Геннадий на Сашу... Вдруг потемнело Сашино лицо, всё мрачнее и глубже становились, с каждым мгновением с каждым Сашиным движением, тени у него на лице, выделяя сверкающую пронзительность взгляд...
И тело его, уже утрачивая золотистый цвет здорового загара, чернело, подчёркивая рельеф мускулатуры... Всё резче судорожные движения, всё противоестественнее изгиб тела... Всё гуще излучаемый мрак... Всё труднее рассмотреть в окутывающем мраке самого Сашу...
И вот, только чёрный сгусток чуть проглядывает в густом облаке чёрноты. Но в единый миг исчезло мрачное облако, исчез его источник, нырнув в неведомое.
Всматривается Гена сосредоточенно в светящийся успокоительным светом золотой ореол, окутывающий чёрную точку древнего зёрнышка. Всё пока в норме – нормально прошёл отрыв Саши от реальности, курьерским поездом всколыхнуло это всё вокруг, и уносились теперь во мрак сложнейшие комплексы его "теней", и не видны они уже Гене. И давно б уже потерял Гена его из виду, если бы не зёрнышко – идеально чистый луч, пронизывающий тьму поверхности реальности.
Глава 24
Как всегда, в первый момент, после отрыва, испытываешь растерянность, завораживает своим своеобразием поверхность реальности, медленно уплывающая вверх, или назад? Можно ли говорить здесь о каком-то направлении? А потом совершенно иные чувства охватывают всего... Тела уже нет, оно утрачивает свой рельеф и объём, обусловленные жёсткой поверхностью реальности, но ощущение его остаётся, только наполняется это уже совершенно иным содержанием. Риск был, конечно, огромный, поэтому и настаивал Саша на страховке