Пытаясь объяснить четырёхмерный мир, популяризаторы изобрели мир плоскатиков.
Мир, в котором плоские жители живут в своих, совершенно плоских домиках, гуляют по плоским дорожкам и воспитывают своих плоских малышей. Для их, двухмерного мира, третье измерение выполняет туже функцию, что в нашем трёхмерном мире выполняет время. Плоскость, как бы перемещается в третьем измерении, а скорость её перемещения определяет скорость течения времени в плоском мире плоскатиков.
И наш трёхмерный мир перемещается во времени – четвёртом измерении, меняясь, каждый миг. Если смотреть на мир плоскатиков в процессе его перемещения, то увидим объёмные траектории остававшиеся от каждой плоской частицы, отпечатавшейся на плоскости реальности в их мире. Наш трёхмерный мир так же имеет, но только уже четырёхмерные траектории за каждой частицей, существующей в реальности, и уходят эти траектории и в прошлое и в будущее, физики называют их мировыми линиями.
Мысли об этом проносились у Саши, пока он скользил медленно и плавно среди волокон-траекторий, рассматривая узлы их взаимодействия, гроздья странных полипов на них. Казалось бы, раз это прошлое, то должно всё оставаться в неизменности, раз и навсегда застыв в неподвижности, но волокна непрерывно колебались, по ним откуда-то из неведомой глубины приходили волны, заставляя их соприкасаться и переплетаться друг с другом.
В этом мире привычные предметы неузнаваемо изменялись, и человек, – тело которого представляло собой всего лишь пятнышко-отпечаток на плоскости реального, в этом мире представлял собой уже нечто совершенно иное.
А ведь мы не представляем себе и масштабов того, на что мы смотрим –думал Саша, с благоговением глядя, как прямо перед ним, сцепившиеся тёмно зелёные волокна, вдруг, затрепетали. По ним волнами пронеслось разноцветное сияние, а в месте соприкосновения сформировалась гроздь полипов. Волокна расцепились, приобретая привычную окраску, разорвав гроздь, и унося каждое свою часть.
– Ведь на человека можно смотреть с высокой горы, – думал Саша – А можно рассматривать радужную оболочку его глаза. И в том и в том случае, это будет взгляд на человека, но вид его будет совершенно разным. А что рассматриваем мы, глядя на мир?
Но особенно рассуждать не когда. Саша скользит в переплетениях стеблей, старясь не прикасаться, по возможности, к ним и уж тем более избегая соседства с причудливыми наростами полипов. Никто ни чего на может сказать о последствиях даже малейшего к ним прикосновения, в этом мире всё имеет совершенно иное значение и смысл. Вокруг странный ни с чем несравнимый мир, и Саше надо разобраться в нём, в переплетении его волокон, в петлях, с непонятной периодичностью проскакивающих по волокнам от одного нароста полипов до другого.
В какофонии звуков, окружающих его– Саша знает, что это не звук, нет здесь ни каких звуков и быть не может, – это всего лишь чувства преобразуют непостижимую информацию в подобие звуков, которые Саша и слышит. А разум должен разобраться в ней, понять взаимосвязь с остальной информацией, определить последствия воздействия происходящего на мои интересы, – создать цепочку причинно-следственной связи. В этом и заключается процесс, который мы привыкли называть понятием – понял.
Но, что это, всё тревожнее становятся ноты в какофонии доносящихся со всех сторон звуков. Подсознание чем-то встревожено, что-то ещё не зафиксированное встревожило его.
Саша чувствует, как напрягаются мышцы на спине, сковывая движение... Это тоже сигнал тревоги, Саша пытается замедлить движение, вплетаясь в тени, используемой для этого специально, колоды, чувствует, как поддаются они, спрямляются, всё жестче определяя события...
Вокруг Саши стало значительно светлее, а главное стало гораздо больше простора, – волокна-тени каждого отдельного предмета сплелись в сложные канаты, начался качественный переход. А вот и тоненький светлый лучик древнего зёрнышка запутался в клочковатой структуре, пульсирующей невдалеке, – окончилась путеводная нить. Тысяча лет её неизменности, в этом масштабе уже слишком ничтожна.