Он слегка толкнул сапогами Белого, даже спокойная плавная иноходь Белого утомляла его. Но поездка в повозке хоть и устланной коврами, с ужасным скрипом грохочущей на своих огромных неуклюжих колёсах по степным ухабам… Уж лучше любоваться на уши Белого. – мысль эта потрясла его, он пытается шутить! Уже сколько десятков лет как мысли его утратили игривость и подобны были узнику, замурованному в подземелье, который бьётся о холодные неподатливые стены… Неужели ему удалось вырваться?
Но не только вершины далёкого леса украшают горизонт, столбы тёмного дыма рваными клочьями тянутся из-за него, рассеиваясь без остатка в небе, тревожа сердце неясным воспоминаньем…
А далёкая разведка уже жжет в облаве чьи-то города и села, прокладывая путь остальным. И катится огромная отлаженная за много лет машина орды по степи, накатываясь на привычное, устоявшееся, выработанное и сглаженное сотнями лет противостояния и согласования, с хрустом опрокидывая и разрушая… И кричат уже где-то, заламывая руки, матери и жёны, и секут на глазах их «аки траву» опору их и надежду, смысл жизни их…
Но давно уже не касается жалость сердца Повелителя, как не испытывает жалости поток лавы или разрушительный тайфун… И как не может остановиться лавина, движимая силой тяжести, так и он не в состоянии уже изменить что бы то ни было.
Когда-то давно хотелось быть ему всемогущим – что бы было всё в воле его, но был он тогда молод и тороплив, и не в состоянии был увидеть волю свою, причин движущих ею… Что всего лишь он первый камень в лавине камней. Тогда казалось ему, что мешают его всемогуществу императоры и враждебные племена и вот только, сокрушив их, достигнет он полного всемогущества. Но… Уже бестолковые рабы перевирали волю его, уже подозревал он и самых верных в предательстве, глядя, как исполнили они его приказ. А потом сомнение закралось ядом в душу его, – утратил он само представление о смысле поступков своих. Тщета и суета… Всякое желание его, самая вычурная прихоть исполняется мгновенно… Так каков смысл ему что-то делать? К чему стремиться?
Исчезла цель, угасли желания, и осталось только ощущение бессмысленности происходящего…
И опять мешают Белому, прерывая его плавный бег, кто-то бросился ниц, уткнувшись лицом в траву. О чём-то просит, что-то доносит… А какое это имеет значение? Что изменит этот донос? И вновь приходит в движение застывшая было глыба безразличия неприязни, заставляя резко выпрямить спину. Торопливо оттянули в сторону незадачливого просителя, и продолжил неторопливый свой бег Белый.
Пусть сами темники решают, что делать, не интересуют его ни походы, ни битвы, ни склоки среди его многочисленной склочной родни, ни интриги среди свиты его… Пусть сами грызут горло друг другу в стремлении приблизиться к нему. И, как из кучи слепых щенков, выберет он того, который вылезет на самый верх, подмыв под себя слабейших. Смерть неповоротливому и непредусмотрительному.
Ни что не интересует Повелителя в этом мире, и глыба, живущая в душе его, запрещает ему менять, что бы то ни было. Бесстрастен взгляд Повелителя, и ни кто не догадывается о боли в душе его.
Сбылось проклятье Колдуна, память возвращает его к казалось бы давно забытому, потаённому… Страх и голод терзали его в стремительном его бегстве, в переломное время его жизни, время странной встречи с Колдуном. Надолго выпала память о встрече этой, захваченный множеством событий, задвигал он мысль о необходимости осмыслить встречу эту, перенося на будущее… Подавляло ощущение противоестественности непостижимости… Да и была ли эта встреча? Или был это кошмарный сон, заразивший его чёрным ужасом, – игра перевозбуждённого воображения, разыгравшегося после долгих дней и ночей, проведенных в холоде, голоде, страхе и одиночестве среди голых скал.
Глава 34
Цепляясь за острые грани огромных камней, тормозил он свой стремительный спуск, больше похожий на падение, по крутому склону, раздирая в кровь руки и разрывая остатки халата. Солнце уже скрылось за недалёким противоположным склоном ущелья, и теперь только в невообразимой выси, уже потемневшего неба, золотятся в последних его лучах редкие перья серебристых облаков, а дно ущелья уже покрыто мраком ночи. И скользит он в этот мрак по острому щебню, не в силах даже проклинать его и судьбу свою, и выскакивает, пробежав мимо огромного камня, на узкую площадку, нависшую террасой над ущельем, и вдруг: