Схватив меня за плечо, подтянул ближе и зашептал на ухо, ожигая горячим дыханием: – Вот думаю выбрать моментик и свалить… Знаю я тут одно местечко и с Главарём уже переговорил. – невольно передёрнул он плечами, что-то вспоминая, и испугано обернулся: – Серьёзный мужик…– и тут же прикрыв рот ладонью, скрабезно захихикал, стреляя бегающими глазами по сторонам: – Во… Там житуха… Почище твоей Русалки, и уж нечета Козочке…
Он взгрустнул, усаживаясь на помосте и свешивая ноги вниз: – Только туда так просто, танком не подъедешь, чего-то надо, что бы попасть туда? А вот чего?– почесал он озабоченно свой затылок: – Намекают, мол, с головой должно что-то случится...? Или в голове..? Главарь, тот только улыбается… Бры…– передернул Породистый плечами, вспоминая улыбку Главаря: – А Подручный, что с ним был, начал было объяснять, да и сам запутался. А, знаешь что? – он рывком спрыгнул с помоста и, схватив меня за руку, повлёк за собой в тёмную глубину помещения: – А я тебе чёто покажу!
Ни с чем несравним, был этот наш путь по проходам внутри горы оружия. Шли мы узкими коридорами, со стенами, топорщащимися различными деталями раздавленных машин, оружия, какой-то проволокой, кабелями и тросами. Да и на коридоры эти проходы были похожи так же, как настоящие пещеры с их сталактитами и сталагмитами. Поэтому приходилось следовать за Породистым, петляя, вслед за их причудливыми изгибами, подниматься и спускаться, спрыгивать в неглубокие колодцы, перебираясь с уровня на уровень, цепляясь везде за торчащее из стен угловатое железо, и натыкаясь повсюду на обитателей этих коридоров.
Они вповалку лежали у стен, где позволяла это ширина этих пещерных проходов. То их храп и сонные стоны доносились из мрака ниш и ответвлений. Толпились они и на стыках коридоров, в царящем сумраке трудно было разглядеть их лица, неясными тенями мелькали они в зловонном, наполненном запахом перегорелого машинного масла и давно немытого жилья воздухе.
Породистый, не обращая на них ни малейшего внимания, бесцеремонно расталкивал. Я почти бежал за ним, боясь отстать и потеряться в страшном этом лабиринте, и, лишь краем уха, улавливая недовольное бурчание, вызываемое толчками и пинками, щедро раздаваемыми Породистым. С пронзительным визгом, с усилием открывались медленно, под могучим напором Породистого, зловещие округлые крышки люков, изредка перегораживающие эти проходы. Проскакивая вслед за Породистым через эти люки, я сначала не уловил смысла белых пятен, среди бурых потёков ржавчины на поверхности люков. Только потом понял, что вся их поверхность густо изрисована мелом. Внимание моё привлекла чётко наведенная мелом надпись – «Скоро уж, Породистый, обломаем мы тебе рога!».
«Ни чего себе!» – подумал я, карабкаясь за ним по торчащим из стенок обломкам, куда-то вверх. «Не так уж тебя здесь и любят!». Я начал внимательнее приглядываться к надписям и рисункам, а они покрывали, чуть ли не любой гладкий участок стенки, а уж поверхность люков с угрожающе торчащими рогами задвижек, были покрыты им сверху донизу, тут же были и мастерски выполненные рисунки, на которых Породистый весьма выразительно корчился в предсмертных муках. Ни в каком кошмарном сне не возможно увидеть более изуверских пыток, чем те, что терпел Породистый на этих рисунках. С невольным ужасом, остановившись, рассматривал я их.
– Да чего ты там возишься. – Породистый нетерпеливо стучал пятой, остановившись за люком в ожидании меня: – Скорее, чёго ты там увидал?
– Да вот. – я кивнул на поверхность только что пройденного им люка, исписанную проклятьями по его адресу.
– А…– пренебрежительно протянул он, не обращая внимания на надписи и рисунки, увлекая меня за собой по открывшемуся за люком коридору, тускло освещённому желто-красным светом небрежно прицепленных по стене лампочек.
– Нравится?– обернувшись на мгновенье, с гордостью взглянул он на меня: – Уж очень меня порода любит, позволь я им, так только б и делали, что рисовали б меня да достоинства мои описывали.
– Странная у них какая-то любовь.– думал я, безо всякого интереса и удивления, разглядывая на разлезшуюся у него на спине толи шинель, толи пальто, из-за въевшейся в каждую её пору грязи, сказать об этом одеянии что ни будь более определённое не представлялось возможным. В прочем, на фоне всех остальных он, в своём заскорузлом рванье, до самых пят, одетом на голое тело, выглядел ещё и франтом.