– Пошли, братан!– повлёк меня вдоль конвейера Породистый. При нашем приближении работа на конвейере прекращалась, и все работающие радостными и угодливыми воплями стремились перещеголять друг друга в изъявлении своей преданности. Породистый чванливо надувался, изредка помахивал рукой, пробираясь среди куч хлама, загромоздившего всё свободное место между конвейерами, в которых были небрежно свалены различные детали, металлическая стружка, грязные клочья неясного происхождения.
По мере нашего продвижения к Породистому, как мухи на мёд, слетались различного рода начальствующие, раболепно улыбаясь, бочком нерешительно приближались. В такие минуты, казалось, весь конвейер застывал в злобном предвкушении, со злорадством наблюдая, как Породистый свирепо скрежетал зубами, не вслушиваясь в жалкий лепет оправданий, хватал начальников за острые ушки, за рога, за лохматые загривки… И, как у марионеток, нелепо начинали мотаться их конечности, выписывая самые замысловатые траектории в вихре его гнева. Участок конвейера, перед которым разыгрывалось это представление, задыхался от радостного смеха, оттуда доносились одобрительные вопли и советы Породистому, как покрепче увалить того или иного ненавистного начальничка.
Стиль его общения с руководящими кадрами разнообразием не отличался и проходил, по-видимому, по раз и навсегда освящённому обычаю, – завершаясь звонкой оплеухой, после чего он поворачивался к конвейеру, победно поднимая, как боксёр, после эффектного нокаута, руки вверх и подпрыгивая. Избитый же, после этого, занимал место в хвосте уже значительной свиты битых начальников, и мы продолжали свой «победоносный» путь вдоль конвейера.
Породистый подманил меня рукой, вызывая из толпы битого начальства, в которой я невольно оказался:
– Братела, ты чё отстаёшь? – спросил довольный, широко улыбаясь: – Видал!– он окружающее в широком жесте: – Руковожу!
Заговорчески подмигнул мне и, наклонившись, зашептал мне в лицо:
– Присматривайся, чуток подучу и передам всё это тебе! – Он оглянулся с насмешкой на свиту: – Главное этих лупи немилосердно! Ох, и любо им это! – лениво ткнул он пальцем в свиту, вытягивая Однорогого с глазом уже заплывшим огромным багровым кровоподтёком: – А ну, смысл идеальной промышленности!
Однорогий закашлялся, поперхнувшись от страха, при виде направленного на него грозного пальца, однако, услыхав приказ, встрепенулся, гордо выпрямившись, обвёл окружающих начальников уничтожающе высокомерным взглядом, гордый оказанным вниманием:
– Прежде всего, ни какой стихийности, а значить причин её порождающих. Неуправляемый спрос – вот главная её составляющая –«хочу покупать – не хочу покупать, нравится – не нравится!»– перекривил он презрительно, продолжая напористо и убеждённо: – Мы раз и навсегда покончили с этим, полностью исключив подобного рода изделия из производства! – гордый он надулся и бросил презрительный взгляд на своих коллег: – Теперь у нас есть угольные шахты, рудники, есть металлургические заводы, производящие различные высококачественные металлы. И, самое главное, имеются машиностроительные заводы, производящие оборудование для шахт и рудников, для металлургических заводов и для новых машиностроительных заводов. – он многозначительно откашлялся и добавил: – И кое-что ещё производят наши заводы, но это не для широкого круга. Главное всё это чётко работает по раз и навсегда определённой программе, и ни каких случайностей.
Однорогий, закончив, не без кокетства поклонился, прижав с самодовольной улыбкой правую руку к груди. Я же только плечами пожал, подивившись самосебяпоглощающей промышленности.
– И всё это создано и благополучно функционирует только благодаря невиданной мудрости, государственной предусмотрительности, военной гениальности нашего вождя и отца родного! – в поклоне эффектным широким жестом он указал на Породистого.
– А жить то как? Питаться, одеваться? – спросил я, понимающе рассматривая невообразимое рваньё на них одетое. Вся толпа взорвалась гомерическим смехом. Породистый нахмурился, недовольно пожевав губами: – Чего тут непонятного? – толкнул он меня локтем в бок: – Сказано же ни какой стихийности! Молчать!– гаркнул он, на, не в меру, расходившуюся в своих издевательствах над моим непониманием, свиту. Сразу же вперёд опять выступил Однорогий: