Из какой сказки попали на эти клумбы цветы и растения? Всевозможных оттенков, они поражали необычайной, просто невероятной яркостью, казалось, они светятся, излучая тёплые волны света.
Но вот, после плавного, но энергичного торможения мы остановились. И я оказался сидящим на жёлтом крупном песке, зачерпнув его рукой, с удивлением разглядывал тяжёлые окатанные зёрна самородного золота. Дорожка оказалась посыпана золотым песком с большим числом самородков.
Глава 12
– Избушка, избушка, а повернись ко мне крыльцом.– Вывел меня из созерцания золота скрипучий, но отнюдь не противный голос. И вновь забывая обо всём, стряхивая с ладоней прилипший песок, я поднялся, вглядываясь в открывающуюся передо мной картину. Среди буйной зелени фруктового прекрасно ухоженного сада, расцвеченной яркими искорками плодов и цветов, среди живописного переплетения виноградных лоз, прогнувшихся под тяжестью разноцветных огромных гроздей, стоял домик-игрушка, украшенный и расписанный, подобно дивной драгоценной шкатулке, укрытой складками зелёного полога сада.
Плавно поворачиваясь, шкатулка-избушка открыла нам расписное изуречье своего крыльца. Старушка, не оборачиваясь ко мне, приглашающим жестом позвала за собой и засеменила по дорожке к крылечку.
Как я и подозревал, лапки у избушки оказались курьими, самыми обыкновенными и по этому в огромном количестве, представляя под избушкой нечто подобное бахроме, и только волны согласованного движения пробегали по ней, поворачивая избушку, согласно желанию её хозяйки.
Чуть подождав, пока избушка закончит свой плавный манёвр, и резная ступенька окажется напротив нас, мы вступили на крыльцо.
– Ноги вытирай, шибайголова.– вздохнула старушка, пропуская меня в дверях, глядя, как не решаюсь стать я на чистенький половичок, больше похожий на произведение искусства. И чем-то таким далёким и таким родным дохнуло на меня от этих её слов, от тона с которым сказаны они были… Как будто песок попал мне в глаза, невольно заслезились они.
– Чего уж вытирать, бабуся, когда сам я как ком грязи, мне лучше и близко не подходить…
Но старушка, схватив меня за локоть, пресекла мою робкую попытку покинуть крыльцо.
– Сапожищами не грохочи больно. – заметила только, когда вошли мы в низенькую светлую и идеально чистую горницу с широкой окаймлённой голубым меандром по белому полю печью. Я растерянно оглянулся, боясь прикоснуться к чему-то ненароком:
– Бабуся, грязный я, а у вас тут чисто всё… Мне б помыться где-то..?
Старушка, мельком взглянула на меня, переставляя у печи посуду и доставая из неё ухватом горшок:
– Не отмыться тебе здесь от этой грязи…– и язвительно добавила: – Сам виноват. За стол садись. Не вымажешь здесь ни чего, не переживай.
И действительно, за всё время, ни единая капля болотной жижи не сорвалась с моего туристического комбинезона, пропитанного нею, как губка. Я уселся, ощутив враз неимоверную усталость, на скамью у засланного белой льняной скатертью стол, а старушка сразу поставила передо мной большую глиняную расписанную сложным растительным орнаментом миску полную душистого борща, развернула вышитое полотенце, открыв завёрнутые в нём ломти чёрного хлеба, и достала, в тон миске расписанную, деревянную ложку. Забыв об усталости, накинулся я на борщ.
Только сейчас понял я, насколько голоден. Все эти приключения, со скачками по болоту с девицей на спине, с беготнёй за костью и расстрелами, настолько выбили меня из колеи, что совершенно забыл я о еде. А борщ был потрясающе вкусён, в меру горяч, в меру приправлен специями и сметаной… Как и всё здесь, он был идеален, но ел я его без обычной для голодного торопливости – устал уж я очень…
Старушка, усевшись напротив и подперев ладонью щеку, горестно смотрела на меня, и хоть был нос её крючком чуть ли не до подбородка, и торчали угрожающе притупленные клыки, что даже в отдельности должно было бы напугать если не до смерти, то уж отвратить навсегда, внушив омерзение. Но, ни одна из этих мерзких подробностей не могли испортить впечатления. Ужаса мне это почему-то не внушало и не портило её образа, одухотворённого доброжелательностью её взгляда, необычайной не по-стариковски ясной голубизной её глаз. Трудно передать это словами, как и любую эмоцию, но верил я её безоглядно, вероятно, и обстановка окружающая её здесь повлияла, чистота эта, в сравнении с ржаво-серым болотом. Да и то, что вырвала она меня у смерти в последний миг…
– Спасибо, бабуся.– поблагодарил я, отодвигая порожнюю миску и сгребая со скатерти крошки хлеба в ладонь.