– А я-то причём? – изумился я её словам.
– А то, как же – не причём? Понадобилась бы моя помощь, коли б не причём? – вздохнула она: – Вот так и Ивана выручила, а что в благодарность..? Да Бог с ним…– досадливо поморщилась: – Да разве ж благодарность мне нужна? Сложнее всё.– смотрела она на меня требовательно: – Надеюсь, одумаетесь, дурни-строеросовые. А вам всё одно – из одной смерти вырву, тут же в другую лезете…
Я покровительственно улыбнулся:
– Что поделаешь, бабуся, – «тяжёлое дело растить сыновей!». Жизнь – борьба, и участие в ней обязательно, а победа – барышня капризная…– ухмыльнулся я, откидываясь к стенке.
Собирая со стола, с таким сожалением посмотрела она на меня, что слетела с меня эта не к месту одетая бравада, и заёрзал в смущении я на скамье.
– Глянько на себя – из-за грязи не видно… Задумался бы чего так? А то – борьба… С кем борешься, посмотри, – с жизнью! Так она настолько сильнее тебя, что и борьбы-то твоей не замечает. Эх, дурак, дурак…
Тут я загорячился, много она на себя берёт, а как жить тогда – там, тот Породистый, со своим – очевидным до тошноты, здесь эта с чем-то непонятным:
– Амвросиевна, что-то мудрите вы здорово и непонятно. Что же делать и как жить: – ведь если происходит вокруг тебя что-то, что явно выгодно кому-то, а у тебя ущерб очевидный. Так что же смотреть да поплёвывать – мол, какая там борьба…Что это за примиренчество – непротивление злу насилия?
Амвросиевна, прекратив свою уборку, присела к столу:
– Не такая я мудрая, что бы ответить тебе…– начала тихо, разглаживая передник на коленях: – Не умею мудрых речей говорить. Вещая я – вещать могу, предсказывать…И вижу муку твою будущую… – с сожалением взглянула мне в глаза, заражая меня странной тоской, предчувствием беды скорой и неотвратимой, и продолжила: – Не могу объяснить смысл жизни, как жить надо, но знаю, кто борьбой считать её будет – отойдёт… – покачала она головой, не спуская с меня внимательного взгляда, пугая меня странным смыслом, вкладываемым ею в последнее слово.
– А кто знает? – сглотнув судорожно, вставший в горле ком, почему-то шепотом спросил я.
– Мудрец знает и может объяснить. – спокойно сказала Амвросиевна, поднимаясь и принимаясь за уборку – Хочу отвести тебя к нему. Ивана не водила, думала сама справлюсь, ведь очевидно всё… А тебя свожу. Скажет он тебе, а вот поймешь ли что? – с сожалением покачала головой. А мне так захотелось домой, так надоели все эти приключения, весь этот мир леших и чертей, все эти мудрые разговоры:
– Бабуся, вот вы предсказывать можете, скажите, что происходит? Когда домой вернусь я? И вообще – где мы? – уже чуть не плача закончил я, Амвросиевна с сочувствием посмотрела на меня:
– Не в том дело, что есть, что будет… Не поймёшь ты… А я объяснить не могу…– примолкла она, глядя в окно:
– Попали вы с начальником как бы в зеркало, но не простое оно… Не могу объяснить, откуда оно, и как появилось оно, не об этом речь… А почему зеркало? Да потому… – медленно с трудом подбирая слова, повторила она: – Как зеркало отражает всё, что поставишь перед ним, и кажется отражение реальностью, так и это подобие его отражает душу человека. – твёрдо взглянула она мне в глаза: – Но настолько это необычно, настолько выходит за рамки восприятия и понимания вашего, человеческого…– досадливо поморщившись, развела она руками: – Как объяснить тебе это понятно, не представляю.– подперев кулаком щеку, задумалась не надолго и продолжила, вдруг осветившись догадкой:
– Представь, заглядываешь ты в тёмную комнату и видишь неясные силуэты, и начинает воображение твоё превращать их в какие-то знакомые образы, – покажется тебе, что в кресле сидит кто-то, а под ним жуткая лягушка, а ещё кто-то у окна прячется… Но, включишь ты свет и увидишь, у окна оборванную штору, в кресле свёрнутое пальто, а у кресла подушку…Но почему воображение твоё в условиях недостатка информации предпочло представить тебе столь простые предметы опасными и зародило в тебе страх? Это уже другой разговор. – многозначительно подняла она указательный палец: – А сейчас ты в мире совершенно непонятном для тебя и твоего воображения. И воображение твоё начинает наделять его чертами привычного, впрочем, какое ж оно привычное, в том-то и дело, что наделяет оно это необычное именно необычными чертами. Формируя перед сознанием образы заранее воспринимаемые им как невероятные – черти, баба-яга, болото странное… Как ту, чудовищную лягушку, в которую превратило оно столь безобидную подушку посреди тёмной комнаты.