Хоть и хвалилась Амвросиевна отсутствием мудрости, но объяснение её мне показалось через щур заумным.
– Ты заглянул в мир своёй души – мир своих ценностей и стремлений, мир этот оказался непостижимым для тебя, укрыто в нём всё сумерками незнания. И кажется тебе – всё вокруг наполнено чудовищами, и видишь ты их в плоти и яве. А, увидев, пугаешься и порождаешь ещё более страшных монстров, и появляются они и набрасываются на тебя… – с печалью смотрела она на меня: – Уже сколько раз погиб ты, если бы не вмешивались в судьбу твою?
– Два…– хрипло отозвался я, слушая её в непонятном трансе. По словам ее, получалось, что убиваю я сам себя, бросаясь на собственное отражение в зеркале.
– Больше.– улыбнулась снисходительно: – Да не ведаешь того. – вдруг поднялась она: – А ну кось, давай-ка спать ложись, а то уж глазами чисто филин типаешь.
Это предложение было для меня весьма кстати, после обеда спать хотелось невероятно, бодрящее действие чая явно закончилось. Пошатываясь, как пьяный, натыкаясь на углы и дверные косяки, я встал и направился за Амвросиевной во двор. Она подвела к небольшой постройке, вплоть до самой крыши увитой растениями с крупными голубыми цветами, похожими на миниатюрные граммофонные трубы. Мелодично скрипнули, открываясь гостеприимно, широкие низкие двери…
– Здесь, на сене спать ложись. – с сожалением, содержащим не малую толику презрения, окинула она взглядом мой когда-то модерный, а сейчас весь в коросте грязи комбинезон: – Уж больно грязен ты, батюшка, не обессудь…
Но мне это было настолько безразлично, где спать – теряя сознание, рухнул я на посланное Амвросиевной по шуршащему душистому сену покрывало.
Глава 13
И приснился мне сон… Странный какой-то, да чего тут ожидать можно было? – думал я, проснувшись в ужасе – Тут ведь кошмар – это норма жизни.
А снилось мне, – будто сидим мы, сотрудники Агентства с семьями, в конференц-зале. В связи с каким-то праздником намечена у нас почему-то атеистическая лекция, вот и собрались сотрудники, и полковник на ряд впереди меня с супругой сидит. А лектор, приглашённый по случаю, со своими добровольными помощниками наглядную атеистическую агитацию развешивает на сцене. Народ тихо мнением между собой обменивается, пользуясь паузой. Царит в зале, что называется – лёгкое оживление в ожидании лекции, но главным поводом, конечно же, является предвкушение праздничного банкета по завершению лекции.
И вдруг, я вижу, подходят к полковнику лектор со стайкой своих встревоженных помощников, лица у всех удивлённые, если не сказать испуганные, и говорят что-то полковнику. Наклоняюсь я вперёд и слышу:
– Как это – изображение исчезло? – багровеет от возмущения затылок у полковника: – Что вы мелете? Вытер кто, или вырвал… Подменил, возможно?
– Да вот сами взгляните, – виновато склоняется к нему лектор и показывает место на каком-то плакате.
И становится мне ясно, из дальнейшего их разговора, что было у них, на наглядной агитации, изображение воинственного бога скандинавов Одина, и вот оно-то и пропало. Преобразив странным образом весь рисунок: – непонятно заострились, удлинившись, углы орнамента, острыми коготками оскалились невинные завитушки, преображая весь рисунок… И вот уже ожигает морозом, при взгляде на плакат, чей-то чуждый и жуткий оскал в противоестественной манере отпечатавшийся на плакате. И уже глаз человека не в состоянии объединить непостижимые подробности, ни когда невиданного образа, в целостность его.
– Товарищ полковник! – вдруг, перегибаясь через ряд, обращаюсь я к начальству: – Да это же пустяк…
Я был чрезвычайно доволен, что могу помочь, вдруг мне показалось это таким простым и естественным. Я дрожал от нетерпения: – Да я сейчас всё устрою…
Полковник, успокаиваясь, удовлетворённо кивнул, откидываясь на спинку кресла. Я почти бегом выскочил на сцену, и началось…