– А идти-то далеко? – поинтересовался я, когда вышли мы из избушки, она, мельком взглянув, ускорила шаг:
– А это от нас зависит, от тебя. Как готов будешь, так и придем. Разговор может уже и начался давно… – загадочно взглянув, добавила она.
Странно, как и всё здесь. – думал я – Расстояние зависит от меня, от того, как готов буду… А к чему готов я буду, знает ли это кто-нибудь?
– А к чему я готов должен быть?
Остановившись, необычайно внимательно посмотрела она на меня:
– Сам то почувствуешь. А может и нет…– вздохнула тяжело, поворачиваясь: – На то и Мудрец, что непостижима нам его воля и законы, им данные, и ни когда не узнать нам этого…– подумав, с сомнением добавила: – Разве Братья знают волю его…
Меня словно током прошило до самых пят. Братья, это была единственная связь между мирами. Тем – родным, до слёз близким, и этим – какой-то гротескной насмешкой над реальностью.
– А Братья, кто они? – поинтересовался, нарочито безразлично.
– Люди, как и ты…Ведут они тебя здесь, не дают погибнуть. Хранят тебя…– произнесла обыденно, будто сказку внуку неразумному разъясняя. Я остановился от неожиданности:
- Как это хранят? Не замечал что-то…
Она повернулась, пожав плечами:
– А чего и замечать, конечно, не заметишь, просто, когда шарахаешься ты в тёмной комнате, от воображаемых чудовищ. Братья тебе чего ни будь «мякенькое» подстилают, что бы ни зашибся насмерть…
Понял я, что и здесь всё связано со сложной аналогий её о чудовищах в тёмной комнате моего подсознания.
- А как это –«мягкое» подстилают? – заинтересовался я.
– Как тебе объяснить? – подосадовала она моей непонятливости: – Ведь нельзя понимать всё буквально, я о комнате тебе рассказала, что бы объяснить доходчивее происходящее, а в реальности всё несравненно сложнее. Настолько сложнее, что и вообразить не возможно, а значить и увидеть ни кому не дано, – окромя Мудреца да Братьев, конечно. – вздохнула, отворачиваясь.
А Анатолий Иванович как же? – подивился я непонятному её объяснению. Она мельком снисходительно улыбнулась:
– А ты как думаешь? Ты особенный, что ли? Ему своя «комната» и шарахается он там тебя не хуже! – и продолжила озабочено: – Идёмко, идём…
А я застыл, пытаясь осмыслить себя в роли подопытной крысы, для которой таинственные и всемогущественные Братья построили лабиринт. И лазит теперь крыса по нему, тыкаясь со всего разгона носом в тупики.
Да что же это происходит? – думал я: – Каким способом им всё это удаётся, да и вообще, что это гипноз, мираж, наркотический бред..?
Я остановился и начал в исступлении хлестать себя по щекам. Амвросиевна, повернувшись, терпеливо, с пониманием, наблюдала за моими ухищрениями отличить реальность от сна, потом сказала, успокаивая:
– Зря стараешься, не сон это. И каждый синяк вынесешь ты в свой мир. Если удастся тебе выбраться..? – добавила с сомнением. Я прекратил самоистязания, настороженный последним её замечанием:
– Так что, могу и не выйти отсюда?
– Запросто.
– А как же Братья?– с надеждой поинтересовался я.
– Они помогают тебе, Но что это значить?
– Странный вопрос – конечно же, помогают вернуться! – подумав, я добавил: – Всё остальное уже не помощь, а вредительство.
Не сразу ответила мне Амвросиевна, и странен был её ответ:
–Как знать? Как знать? Если б знать – когда помощь оборачивается бедой, а когда беда превращается в помощь?
– Амвросиевна, опять философия? – шутливо возмутился я, прозрачная красота берёзовой рощи, через которую мы проходили по едва заметной тропе в высокой траве, настраивала меня на иной лад, иные мысли: – Проще, проще жить надо. Оглянитесь вокруг – красота-то, какая! – засмеялся я, она остановилась, внимательно с сожалением посмотрела на меня: – Проще свиньи живут, но тебе почему-то не очень понравилось у них в свинарнике жить..? На болоте-то? И красоты там не примечал особой..?
Необычайно пытлив был её взгляд, прямо в сердце уколол он меня, напомнив, почему-то, ужас ночного кошмара.
Пока я, как загипнотизированный, застыв, с удивлением смотрел на неё, она повернулась, и всё так же неторопливо пошла среди белоствольных берёз, среди высоких трав, расцвеченных разноцветными искорками полевых цветов, скрываясь в густых зарослях березняка. Двинулся и я следом за ней, пытаясь разобраться в непонятном чувстве, вызванном во мне взглядом Амвросиевны, словами её. Как будто не ко мне они были обращены, а к кому-то, кто запрятался где-то в глубине меня, моей психики, и теперь я становлюсь невольным свидетелем непонятного их единоборства. Когда Амвросиевна словами своими наносит ему непонятные удары, а он корчится, в бессилии дёргает меня, порождая тревогу и страх…