Меня легко подхватили, по пути в этом, в буквальном смысле чёртовом коридоре, и, не успел я перевести дыхания от ощущения полёта, как оказался на башне танка, рядом с Породистым, которому достигал макушкой только до плеча, будучи и сам немалого роста, я подивился его громадности. Он же, полон дружественного участия ко мне, возложил свою тяжёлую руку мне на плечи и прижал к своему горячему потному боку, и я почувствовал себя игрушкой в руках великана.
– Скажи нам, Женя! Скажи нам, друг! В столь радостную для нас минуту встречи!
Он неожиданно и незаметно для остальных, но пребольно, щёлкнул меня по затылку, породив рой искр в моих глазах, и шепнул зло сквозь зубы, сверкнув на мгновенье ожигающим злобой взглядом, продолжая всё так же широко и дружелюбно улыбаться толпе:
– Говори, болван, говори!
Мекнув, от неожиданного удара, я, подчиняясь его напору, неуверенно начал:
– Товарищи…– «Да какие они мене товарищи? – Ведь это же черти!» – промелькнуло у меня в голове, но меня уже понесло, и я тоненьким противно-угодливым голосом отрывисто выкрикивал, не веря самому себе: – В эту торжественную для всех нас минуту, я рад приветствовать вас от лица и по поручению… – тут во мне что-то заело, – по чьему поручению, от чьего лица? Чертей приветствовать мне ни кто не поручал, и не уполномочивал, это я знал точно. Но Породистый видно был тонким психологом и его, незаметный остальным, точёк был именно той величины, что бы вытолкнуть из меня:
– … нашего Агентства – с ужасом услыхал я собственный лающий голос: – На этой замечательной поляне, среди цветущего этого болота…
Последние мои слова были покрыты рёвом толпы и бурными аплодисментами. Толпа начала выражать свой восторг с первых слов моей невольной импровизации, к концу же которой, этот восторг перешёл всяческие границы. Оркестранты духового оркестра, стоящие под самым танком, каждый сам по себе, надрывались, извлекая из своих изрядно помятых и грязных жестяных инструментов самые громкие звуки, и, казалось, глаза их, от чрезмерного усердия, повылазят из орбит, впрочем, и все остальные не отставали в изъявлении своего восторга.
– Мерзавец… Каков мерзавец…– любовно ворковал, промокая увлажнившиеся от умиления глаза, огромным грязным кулаком, Породистый: – Каково по нервам садит.. Аж слезу прошиб… Чувствует породу… Уважает…
Он обстоятельно и шумно высморкался, прочистив нос с помощью пальца прямо в толпу под танком, одёрнул надетое на нём толи пальто, толи халат, сквозь прорехи, на котором просвечивалось его голое тело в потёках грязи. Потом поднял руку, толпа мгновенно стихла.
– А дай-ка я тебя расцелую за это! – сказал он и звучно засосал мою щеку, изрядно обслюнявив, розовым подвижным своим пятачком. Что при этом происходило с толпой, словами не передать – ураган, тайфун чувств! Когда же восторг пошёл на убыль, он вновь поднял руку, призвав к вниманию, и голосом решительно-жёстким закончил:
– И не волнуйся, порода! Я заверяю вас, – границы наши надёжно закрыты и, клянусь вам, ни какой враг, – он обвёл в раз притихшую толпу угрожающим взглядом: – Ни какой предатель не дерзнёт нарушить её!
Толпа вновь забилась в истерике аплодисментов. «Ох, и ладони у них» – только и подивился я, но его слова о нерушимости границ меня насторожили, вспомнил я двух драчунов с пулемётами.
Потом нам, почтительно, помогли спуститься с танка вниз. И Породистый, зажав, по-дружески, мою голову у себя подмышкой, энергично потащил меня куда-то.
– Ну, Жека, ты молодец, что пришёл,– говорил он, демонстрируя бодрость и мужество в экспрессивных приветствиях свободной рукой, встречным толпам чертей, которые враз дурели, заходясь в восторженных воплях, завидев его.
– Конечно, мы в курсе всех твоих бед и приложим все усилия…– продолжал он решительно, перестав обращать внимание на толпу: – А Мюнец – гад и предатель! Мы будем судить его и казним! – остановившись внезапно, он заскрипел зубами, замахал кулаком. Я же чувствовал себя у него подмышкой, в высшей степени неудобно. И пока ещё робко крутил головой, пытаясь таким образом освободиться из его дружеских объятий, но, как только мне уже почти удавалось достичь свободы, он тут же перехватывал мою голову удобнее, беспрерывно при этом, разглагольствуя, совершенно не обращая внимания на мои попытки вырваться на свободу.
– Мюнец позорит славные ряды породы и всей нечисти болотной! И ответит за это! Перед лицом всех! И нечисть осудит его! Осудит единогласно!– с восторгом размахивая рукой, продолжал он: – Я глубоко верю в её врождённую порядочность! – голос его наполнился восторгом и пафосом: – Эх! Если бы ты знал всё, какие они...! Эх!